– Пятьсот, – сходились многие.

– Мало, – сказал Степан.

Не поняли – чего мало.

– Надо деду поминки справить. Добрые поминки!

– Пятьсот душ отлетело – то добрые поминки.

– Мало! – упрямо повторил Степан. И пошел прочь от казаков. Оглянулся, сказал: – Иван, позови Проньку, Ивашку Кузьмина, Сеньку Резаного. – И продолжал идти краем берега.

Ночью сидели в приказной избе: Степан, Ус, Шелудяк, Черноярец, дед Любим, Фрол Разин, Сукнин, Ларька Тимофеев, Мишка Ярославов, Матвей Иванов. Пили. Горели свечи.

В красном углу, под образами, сидел… мертвый Стырь. Его прислонили к стенке, обложили белыми подушками, и он сидел, опустив на грудь голову, словно задумался. Одет был во все чистое, нарядное.

Пили молча. Наливали и пили. И молчали… Грустными тоже не были.

Колебались огненные язычки свечей… Сурово смотрели с иконостаса простреленные святые.

Тихо, мягко капала на пол вода из рукомойника. В тишине звук этот был нежен и отчетлив: кап-кап, кап-кап…

Фрол Разин встал и дернул за железный стерженек рукомойника. Перестало капать.

Еще налили. Выпили.

Степан посмотрел на деда Стыря и вдруг негромко запел:

Подхватили. Негромко:

Снова повел Степан. Он не пел, скорее, проговаривал:

Все:

За окнами стало отбеливать.

Вошел казак, доложил: