Решетка подалась под ударами. Упала.

Фрола изрубили.

Воеводу подняли, вынесли из храма и положили на землю под колокольней. Дворян, купцов, стрельцов – всех, кроме женщин, вязали, выводили из храма и сажали рядком под колокольню.

Светало. Бой утихал. Только в отдельных местах еще слышались стрельба и крики.

С зарей появился Степан. Стремительно прошел к колокольне, остановился над лежащим воеводой… Он (Степан) был грязный, без шапки, кафтан в нескольких местах прожжен. Злой и возбужденный – глаза блестят.

Суд не сулил пощады.

– Здоров, боярин! – сказал.

Прозоровский глянул на него снизу, стиснул зубы от ненависти и боли, отвернулся.

– Тебе передавали, что я приду? Вот я пришел. Как поживает шуба моя? Как здоровье сынка моего, Макси?

Из храма вышел митрополит.

– Атаман, пожалей ранетова…

– Убрать! – велел Степан.

Митрополита взяли под руки и увели в храм.

– Разбойники! – крикнул он. – Как смеете вы касаться меня!

– Иди, отче, не блажи. Не до тебя.

– Принесите боярину шубу, – велел Степан. – Ему холодно. Знобит.

Побежали за шубой.

Огромная толпа астраханцев, затаив дыхание, следила за атаманом. Вот она, жуткая и желанная минута расплаты! Вот он, суд беспощадный.

И Разин был бы не Разин, если бы сейчас хоть на мгновение задумался – как решать судьбу ненавистного воеводы.

Принесли шубу (ту самую, которую выклянчил воевода).