– Вали!.. В гробину их… – Степан успел хватить где-то зелена вина и был в том самом состоянии, когда никто не знал, что сделает он в следующую минуту.

– Все, батька!

– Запаляй!

Костер запылал.

– Звони! – заорал Степан. – Во все колокола!.. Весело, чтоб плясать можно. Бего-ом! Зарублю, черти!..

Зазвонили с одной колокольни, с другой, с третьей… Скоро все звонницы кремля вызванивали нечто веселое, игривое…

Степан сорвал шапку, хлопнул оземь и пошел с приплясом вокруг костра.

– Ходи! – заорал.

К нему подстраивались сзади казаки и тоже плясали: притоптывали, подбоченившись, приседали и «ухали» по-бабьи. Подбегали из толпы астраханцы, кто посмелей, тоже плясали.

– Ходи! – кричал Степан. Сам он «ходил» серьезно, вколачивал одной ногой… Странная торжественность была на его лице – какая-то болезненная, точно он после мучительного, долгого заточения глядел на солнце.

Плясали: Ус, Мишка Ярославов, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, дед Любим, Сенька Резаный, татарчонок, Шелудяк, Фрол Разин, Кондрат – все. Свистели, ухали.

Видно, жила еще в крови этих людей, горела языческая искорка – это был, конечно, праздник. Сожжение самого отвратительного, ненавистного, злого идола – бумаг.

Прибежал откуда-то Матвей.

– Ходи!.. Покажь ухватку, Рязань косопузая.

Матвей с удовольствием пошел, смешно семеня ногами.

Костер догорел.

Догадливый Иван Красулин катил на круг бочку с вином.

– Эге!.. Добре! – похвалил Степан. – Выпьемте, ка-заченьки!

Выбили в бочке дно; подходили, черпали чем попало – пили.

Астраханцы завистливо ухмылялись.