К полудню пароходик приткнулся в Данбеге, самой дальней точке своего маршрута. Здесь они сошли на берег и направились вверх по единственной пыльной улочке между настурциями, вьющимися у крылечек домов. Пароходику предстояло простоять у пирса два часа, загрузиться бочонками с молодой картошкой и отдохнуть в ослепительном свете дня, поджидая немногих пассажиров, разбредшихся по лесу.

В конце деревни Грейси с Дэвидом свернули на петляющую вверх по холму дорожку. Было очень жарко, воздух наполняло жужжание насекомых. По обе стороны дорожки рос высокий папоротник и витал пьянящий запах дикого тимьяна и шалфея. Грейси с Дэвидом, добравшись до вершины холма, стояли, любуясь раскинувшимся далеко внизу озером.

— Надо бы уже возвращаться. Перекусить чего-нибудь в таверне.

— Надо ли, Дэви?

— Ты разве не проголодалась?

Грейси покачала головой и села на сухой мягкий дерн рядом с зарослями цветущего ракитника.

— Слишком прекрасно вокруг, чтобы в помещении торчать.

После недолгих колебаний он присел рядом с ней. Помолчали. Потом, словно бы уходя в раздумья, она заговорила:

— Ты не знаешь, как часто там в палящую жару я представляла себе, как мы сидим здесь. Я несуразное создание, Дэвид. Жаль, объяснить не могу… не могу заставить тебя понять, почему у нас с тобой все пошло так, как пошло. На поверхностный взгляд я должна бы казаться совсем бессердечной… но в душе чувства, которые я питала к тебе, были сильны.

— Ты безусловно доказала это. — Глядя прямо перед собой, Мюррей цедил слова сквозь зубы. — Тебе ли не знать, что ты любила Вудбёрна.

Грейси покачала головой:

— То была не любовь, Дэвид. Если и было что, так это жалость. — Он резко развернулся и уставился на нее, его взгляд Грейси встретила бестрепетно и продолжила тихим ровным голосом: — Генри был болен, Дэвид, куда как серьезнее, чем кто-то мог предположить. Он месяцами лежал в санатории без всяких признаков улучшения. Одно легкое было поражено насквозь, другое начинало заболевать. О, я признаю, что поддалась его чарам и его бесстрашию. Такого, как он, раньше я никогда не встречала, но сильнее всего была скорбь, мысль, что ему так мало времени осталось, ослепляла меня, заставляла желать дать ему что-то взамен.

Две бусинки пота выступили у Мюррея на лбу.

— Не поздновато ли для этих интимных признаний? — спросил он голосом, которому пытался придать безразличие.

— Да, Дэвид, ты прав, — просто ответила она, — только это первая — и единственная — возможность, какая у меня за все время была.

Он не смел взглянуть на нее, но, когда наконец поднял глаза, губы ее тронула слабая улыбка, а ресницы затрепетали. И — вся осмотрительность прочь! — он рванулся к ней со вздохом, похожим на стон.