Сегодня проповедник воистину полностью оправдал эти похвалы. Заняв место и облокотившись на край кафедры, он почувствовал напряжение в церкви, и взгляд, проворно скользя средь стада его, напал на нарушительницу покоя: Грейси, одна-одинешенька в ряду.

Во-от, значит, оно! Кака-ая удача! Како-ой случай явить драму и мораль! Без стеснения и колебания Моват отринул заранее приготовленную проповедь по главе 41 (стих 6) из «Книги пророка Исаии» и, вытянув собранные в трубочку толстые, мокрые губы, возвестил иную тему:

— «Притчи», глава седьмая, стих десятый. «И вот — навстречу к нему женщина в наряде блудницы!»

Мертвая тишина, затаенное молчание ожидания. И преподобный Моват начал свою проповедь. И какую проповедь! Даже провост, ненавидевший Мовата, вынужден был признать ее мощь. Что до остальных, то те заглатывали слова пастыря с восторгом.

Нанося удар, Жирдяй думал не только об укреплении своей репутации оратора, были у него и свои личные мотивы. Как и у большинства толстобрюхих мужчин, кого якорь намертво привязал к непривлекательным женам, «напасть плоти», какой он себе ее воображал, неизменно вызывала в нем позыв к неистовой жестокости.

Кроме того, он давно копил обиду на Линдсеев. В былые времена старый Том немало положил трудов, чтобы предоставить своему шурину Дэниелу Ниммо кафедру проповедника, какую ныне по достоинству занимал сам Моват. Известно было ему кое-что и о семейных тайнах его уважаемых друзей Уолди в связи с Дэвидом Мюрреем — пастору мало о чем не было известно, — помимо же всего прочего лишь день назад его жена зловещим шепотом сообщила ему, что застала Эдварда, единственного сына чресл его, когда тот увивался вокруг этой самой Линдсей в конторе «Хедив лайн». Мухи и горшочек с медом… да-а, воистину!

Так что преподобный Моват дал себе волю. Заметьте, был он осторожен, прежде всего двигали им хитрость и проницательность. По его разумению, он ни в чем не мог открыто и во всеуслышание упрекнуть Дэниела. Даже его нападки на Грейси, хотя и не вызывали сомнений, все же были завуалированы. Громы свои он таил в гиперболе, валы свои катил, черпая их из самого Священного Писания.

— «Ибо заповедь есть светильник… чтобы остерегать тебя от негодной женщины, от льстивого языка чужой. Не пожелай красоты ее в сердце твоем, и да не увлечет она тебя ресницами своими. Потому что из-за жены блудной — (трепет подавленного восторга охватил паству) — обнищевают до куска хлеба… Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?.. Множеством ласковых слов она увлекла его, мягкостью уст своих овладела им. Тотчас он пошел за нею, как вол идет на убой или как олень — на выстрел… Слушайте меня и внимайте словам уст моих. Дом ее — пути в преисподнюю, нисходящие во внутренние жилища смерти»[44].