Филипп Харитонович привык к лошадям с детства. Вспомнилась старая кобыла, где-то раздобытая колхозом после войны. Хилиппя, тогда еще молодой неокрепший парень, и отработавшая малосильная лошадь выполняли легкие работы. Лошадь вроде бы скучала по прежней своей родной стороне, но не знала, где она. Летом, выпущенная на пастбище, порой надолго исчезала. Она избегала даже конюха, у которого было несколько воспитанниц и который не успевал с каждой ласково поговорить и погладить по гриве. Хилиппя был единственный, кого лошадь не боялась. Уже издалека она узнавала знакомого возчика по голосу, ждала его или шла навстречу. По привычке сразу тянулась губами к руке парня, хотя у него не всегда был с собой кусок хлеба. Вместо хлеба она довольствовалась пучком свежего сена, а если и сена не было — не обижалась. В знак дружбы стоило ее похлопать по шее, и кобылка отправлялась в путь.

Хилиппе было лет пятнадцать, когда в Лохиранту приехал начальник лесопункта звать его обратно в лес, откуда его выпроводили по милости Якова Львовича.

— Но ведь вы уволили меня из-за нарушения дисциплины, — ответил Хилиппя с горечью.

— Ты еще так молод, что не стоит старое вспоминать, — сказал начальник, похлопав Хилиппу по плечу. — Нам нужны такие ребята, как ты.

— Но мне ведь нет еще и шестнадцати лет.

— Запишем тебя шестнадцатилетним, — обещал начальник.

В этом не было сложности: предвоенные архивы разбросало неизвестно куда.

Начальник попросил его стать возчиком и обещал дать лучшую лошадь, на выбор. На лесопункт как раз привезли новую партию. Хилиппя присматривался долго. Раз он приехал сюда добытчиком своей семьи, надо взять такого коня, на котором можно заработать. Он облюбовал самого крупного коня, который высоко держал голову, точно хвастаясь, мол, вот каков я, настоящий перевозчик кубометров.

Новый мастер не возражал, лишь высказал некоторое сомнение:

— Да, это хорошая скаковая лошадь, настоящий боевой конь. Но если ему не понравится возить сосны — сменим.

Хилиппя еще не знал, какая между ними разница. Он радовался хорошему коню. На следующее утро он приступил к работе. Конюх дал ему тяжелый, русского образца, хомут, который не кладут на лошадиную шею по карельскому обычаю, а надевают через голову. Конь гордо задрал голову, и Хилиппе пришлось встать на самый передок. Сначала он продел поводья, пригнул ими лошадиную голову и сумел натянуть хомут до ушей. Тут произошло непредвиденное. Эта громадина так резко вскинула голову, что парень, держа хомут, прочертил дугу в воздухе и шлепнулся на землю. Вокруг захохотали. Но Хилиппе было не до смеха. Колени и локти пронизывала острая боль, из носа шла кровь.

Ехидней всех смеялся мастер соседней делянки Яакко. Его злило, что выгнанного им парнишку приняли обратно на работу и что начальник покровительствует ему.

— Хо-хо-хо!.. Вот видишь, парень... Много шишек еще от жизни получишь, помяни мои слова.

Смех и слова Яакко так разозлили Хилиппу, что он, несмотря на боль, зашипел на лошадь:

— Все равно я тебя одолею.

— Возьми другого коня, — деловито посоветовал Хилиппе его мастер.

— Нет, не возьму! Не стану кланяться лошадям!

— Ну, тогда держись.

С помощью других рабочих коня удалось запрячь, и парень сел в сани с поводьями в руках. Конь рванулся с места так стремительно, что снегом из-под копыт облепило лицо, а куски льда полетели прямо в глаза. Дорога к нижнему складу пересекала небольшой залив. На берегу Хилиппя дернул за вожжу, чтобы конь повернул на бездорожье, где снегу на льду было по колено. Потом хлестнул концами вожжей: покажи, мол, теперь, на что ты способен. Лошадь лягалась, вскидывала круп и мчалась галопом, временами переходя на рысь. Хилиппе было трудно удержаться в санях, тем более что конь делал неожиданные повороты. Натягивая изо всех сил вожжи, Хилиппя ругался:

— Лягайся, перкеле[5], сколько влезет, но покажи силу!

Наконец лошадь устала и сбавила темп. Парень повернул ее на дорогу. Там конь снова поскакал галопом и стал лягаться, но возчик направил его обратно на снежную целину озера. Так Хилиппя проделал несколько раз.

На передних санях сидел мастер, и до пария донесся его голос:

— Похоже, наскочила коса на камень и черт на валун. Правильно, Хилиппя!

В лесу вальщики хотели помочь ему загрузить сани, но Хилиппя отказался от помощи. Скрипя зубами, он взгромоздил два крепких бревна в основу воза, а на них стал накладывать деревья поменьше.

— Послушай, парень, может, хватит! — крикнули ему, потому как он все добавлял и добавлял хлысты. — Ты что, хочешь коня угробить?

— Я научу его работать! — пригрозил он.

Воз получился невиданной высоты, и доехать до нижнего склада оказалось делом нешуточным. Лошадь старательно тянула, лишь изредка показывая норов, но возничий, крепко держась за вожжи, укрощал ее. Конь остановился, тяжело дыша. Хилиппя дал ему немного отдохнуть и скомандовал идти вперед.

Когда вконец взмыленная лошадь дотянула воз до лесобиржи, от нее шел пар.

— Что, заключаем мир? — спросил возчик у коня и похлопал его под гривой.

Следующий воз он сделал поменьше, но к вечеру конь совсем выбился из сил. Хилиппя распряг его, однако не отдал конюху, хотя и сам устал.

— Ты что задумал? — удивился конюх.

— Еще раз запрягу.

Когда он стал надевать хомут, лошадь вскинула голову, но не так резко, как утром, и с помощью поводьев он заставил ее быть послушной. Он распряг ее, снова запряг и снова распряг. Лошадь уже была готова ко всему. Наконец ее отвели в конюшню. Парень сходил в общежитие за куском хлеба. Когда она ела с его ладони, он расправлял ее гриву и приговаривал:

— Ну, вот и хорошо. Мы с тобой еще подружимся.

Интересно было вспоминать те времена. Тогда хватало уверенности и энергии: «Я заставлю ее слушаться!..», «Я ее укрощу!..», «Я этого добьюсь!»

Все последующие годы потребовали от него твердости характера. В более сложных делах, чем укрощение скакуна. Порой, решая тот или иной вопрос, он испытывал неуверенность. Но когда находил правильное решение, добивался выполнения его настойчиво и энергично.

— Впереди Сенозеро, — сказал как бы между прочим шофер, хотя до деревни оставалось километра полтора. С возвышения при сумеречном свете прикрытой тонкими облаками луны было далеко видно. Дорога шла под уклон в густой лес, за которым просматривался новый подъем, заросший редколесьем. Дальше справа виднелось большое открытое озеро, казавшееся совсем черным на фоне присыпанного первым снегом леса.

— Ну что ж, завернем, если хочешь, — ответил Филипп Харитонович.

Деревня Сенозеро, хотя и стояла близ широкого шоссе, входила в число тех деревень, жители которых переселились в большие поселки, поближе к электричеству, к магазинам и клубам. Здесь жили еще в двух домах. В одном — пожилая чета, сторожившая совхозное сено, сложенное в деревенские сараи и пустые дома. Эта государственная «служба» носила довольно формальный характер. Кому бы пришло в голову тащиться сюда воровать сено? Когда совхозные машины приезжали за сеном, старики даже не всегда интересовались, откуда грузовики. В другом доме жила мать райкомовского шофера, которая не захотела покинуть свой дом. И что ей было не жить в нем? Сын приезжал летом накосить сена корове, наловить рыбы матери и себе и проводил в родной деревне отпуск вместе с семейством. Он же заготовлял дрова на зиму. С весны до поздней осени в просторном материнском доме всегда кто-нибудь жил. Туристы и отпускники из Москвы и других дальних мест любовались красотой северной природы. Постоянные гости оставляли у матери на зиму свои моторные лодки. Если матери становилось скучно, она шла к шоссе, садилась в автобус и ехала к сыну. А когда сын спрашивал разрешения привезти мать в райкомовской машине, ему почти никогда не отказывали.

Филипп Харитонович всегда был желанным гостем в этом доме, как и ее сын. Для хозяйки он был не просто секретарь райкома. Ведь она знала его еще маленьким мальчиком и называла просто Хилиппой.

— Садитесь чаю попить, сейчас самовар принесу.

— Спасибо, я только что пил, — отозвался Хилиппя.

— Никуда вы не уедете, пока чаю не попьете! — твердо объявила хозяйка и прибавила со смехом: — Не бойся, Хилиппя, сейчас тебя не выгонят.

Мужчины засмеялись. Хилиппя был однажды довольно грубо изгнан из этого дома.

Ему было тогда десять лет. Семья вернулась из эвакуации. Хотя война на Карельском фронте к тому времени, к осени 1944 года, уже кончилась, в Лохиранту они попали не сразу, остались пережидать в этой деревне. Хекла работала на хлебопекарне, там же помогал Хилиппя, которого все называли маленьким пекарем. Жили они с матерью по соседству. Все собрания проводились в доме Макара, где они сейчас сидели. Той осенью людей в деревне Сенозеро было больше, чем когда-либо: вернувшиеся из эвакуации жители других мест, рыболовецкая артель, лесорубы, заготовлявшие дрова для железной дороги.

Был поздний вечер, шел сильный дождь. В деревню приехал тогдашний секретарь райкома партии, еще в военной форме, и с ним заведующая отделом здравоохранения Ирина Михайловна, известная активистка райкома. Все население собрали в дом, чтобы подписать открытое письмо по короткому, но очень знакомому адресу: Москва, Кремль... В те времена подобные письма посылались часто. Собрание открыл председатель сельсовета. Он еще не познакомился с вновь прибывшими, но знал, что один из них — секретарь райкома.