Начали произносить речи. В комнате было тесно и жарко. На собрание пришло много детей. Дети затеяли игру в прятки и так расшумелись, что взрослые потребовали: «Ребятню — вон отсюда!» Но это не произвело на шалунов никакого впечатления. Ирина Михайловна, рослая строгая тетя, схватила за шиворот спрятавшегося под столом президиума баловника и без церемоний выпроводила на улицу. Тогда остальные ребята поскорей улизнули за дверь.

Сейчас Ирина Михайловна уже на пенсии. Вспоминая этот случай, хотя прошло почти тридцать лет, она посмеивается:

— Откуда мне было тогда знать, что выставила за дверь будущего первого секретаря райкома.

Хозяйка закончила свой рассказ словами:

— Такие вы оба были, первые озорники. И Макар не лучше. Летом протягивал через тропинку веревочку, чтобы прохожие падали. Никак не верила, что из вас люди выйдут. Пейте чай, разбойники.

Она достала с жерди над печкой противень с калитками и рыбниками. Невестка и внуки любили ее выпечку, и она, с кем могла, посылала им гостинцы. На этот раз рыбники оказались с налимьей печенкой, лакомством поздней осени. Хозяйка выпекала их по всем правилам. Один рыбник она положила сыну, другой Хилиппе и обоим по несколько калиток. Филипп Харитонович не отказался, не хотел огорчать хозяйку. Вернувшись в машину, он попытался отдать свой пакет шоферу, но Макар сухо сказал:

— Мама послала это твоей семье. — Затем, повеселев, добавил: — Не бойся. У мамы нет никакой нужды давать тебе взятку. Она угостила тебя от чистого сердца.

5. В ГОСТЯХ У ДЯДИ

5. В ГОСТЯХ У ДЯДИ

С возвышенности на миг показалась прямая лента шоссе, как черная нитка на белой ткани. Но машина плавно нырнула вниз, чтобы снова подняться на другой холм. Мчались все прямо и прямо. С двух сторон уплывал назад заснеженный лес, ровные поля, ламбы. Посреди поляны стоял современный деревяный дом, рядом с ним — большой коровник. К ним вели дорожки, но они были не такие черные, как шоссе. Их не посыпали солью.

Дорога была выпрямлена даже на малейших поворотах. Людям всегда некогда. Короткий свист означал пронесшуюся мимо встречную машину. Хотя спидометр показывал сто километров в час, сзади иногда слышались нетерпеливые гудки. Кто-то еще больше торопился. Кто куда: кто на службу, кто на собрание, кто в гости, кто на свидание, кто в баню. А кто и в аварию со смертельным исходом. У каждого своя спешка.

Но не все были на колесах. Древняя старушка с палкой в руке передвигалась, держась ближе к придорожной канаве. Ей еще хотелось жить. Она свое отспешила и думала, наверное, что бог сам знает, когда прибрать ее. Молодая девушка в красном лыжном костюме и юноша в синем шли смелее и дальше от канавы. Государственное шоссе принадлежало им тоже, равно как любовь и будущее. Юноша держал девушку за плечи и смотрел на нее, не видя ничего вокруг. Девушка насмешливо смотрела на проносившиеся автомобили: о эти чудаки, у которых нет других радостей, кроме скорости. Пусть мчатся, если мотор тянет, хотя бы тысячу километров в час, но им все равно не догнать молодость, если незаметно проскочили мимо нее.

Государственное шоссе вело прямо на север. Оно не сворачивало ни в поселки, ни в маленькие города, оно устремлялось мимо них, куда-то далеко. Высокие многоэтажные дома и заводские трубы оставались позади по обе стороны дороги. Кое-где на поворотах удавалось заметить такие дома и деревни, к которым не были расчищены дорожки, где из труб не поднимался дым, а окна были закрыты ставнями.

— Что это такое? — спросила Импи у шофера.

— Покинутые дома и пакетированные[6] участки.

— Как это понимать?

— Мы такая богатая страна, что государство платит за то, что поля остаются необработанными.

— А где жители?

— Кто где. В городах, в Швеции, в Австралии, на дороге... Там, где можно получить работу и еду.

Когда они остановились возле бензозаправочной станции, пополнить запасы горючего, Импи от нечего делать смотрела, как трое рабочих строили какой-то ларек. Во всех их движениях — в измерении досок, в прикидке их, в распилке — ощущалась неторопливость. Но она отметила, что в этом была четкая продуманность. Ни один ни минуты не стоял без дела. Любое движение оставляло какой-то след. Через каждые пару взмахов рубанком рабочий оценивающе приглядывался к доске, проводил третий раз и одобрял ее готовность. А прикинутая к месту доска оказывалась в самый раз, и ее прибивали.

Поехали дальше. Шофер спросил:

— Примерно тысяча марок в месяц, это сколько будет в ваших деньгах?

Импи вопросительно взглянула на него, снова приметив что-то карельское в его широком лице:

— Что ты имеешь в виду?

Он пояснил:

— Я видел, как ты наблюдала за этими рабочими. Столько они заработали бы, если бы были на постоянной работе. Наверно, взяли подряд. Здесь, на севере, с работой трудно. Вот откроют работы в Костомукше, тогда другое дело.

Шофер был разговорчив. Но спрашивал больше, чем рассказывал. Не дожидаясь ответа, часто отвечал сам:

— Хотя откуда нам знать все про Костомукшские дела. Их решают большие господа. Наше дело строить. И людей они отберут для работы. Не всем повезет, желающих много. Особенно наша северная Финляндия перенаселена рабочей силой. Да, слишком перенаселена. Многие жители покидают свои дома и деревни. Смотри, вот там хотя бы, за тем мысом. Даже ребятишек рожать едут в Швецию. Вся эта Суоми, по мнению господ, уже до того отстроена, что тут негде и гвоздя вбить. Не осталось ничего недоделанного. В охотничьих домиках и то стоят телики, холодильники, бани и все прочее, что требуется господам. Ничего не позабыли, кроме одной малости: где взять хлеба рабочему человеку и мелкому землевладельцу? Раньше были хоть топор и лучковая пила у ятки[7] верными инструментами. Сейчас, если кошелек выдержит, надо покупать бензопилу. Да-а, так-то вот у нас на севере, не знаю, как у вас. У нас эту Костомукшу ждут, как крестьянин — нового урожая. Лишь бы заморозок не вычернил надежду. Не о себе я говорю, — продолжал он, — но я бы тоже поехал в Костомукшу. Автозаправка долго не прокормит, если отсюда все уедут. Туристы приезжают только летом.

— Заправочная станция... твоя собственность? — не без труда давалось Импи «ты» в обращении к мужчине, с которым она только что познакомилась. Но так они условились.

— Какое там! Это лавочка твоего дяди. Я в ней помощником. Эта машина — моя, для разных небольших разъездов. Но если туристов станет меньше, то и разъезды кончатся. Просто так не поедешь, да и бензин дорогой.

Импи охватило легкое беспокойство. Чем закончится этот рейс? Она приехала в Финляндию туристкой, но откололась от группы на станции Коувола, чтобы побыть пару дней у своего дяди. Платить за транспорт она должна теперь сама, но хватит ли ее туристских денег, чтобы оплатить за проезд по всей Финляндии с юга на север. Шофер, видимо, угадал ее мысли:

— Госпоже не надо думать... На этот раз за провоз я не возьму и пенни. Ни с тебя, ни с твоего дяди.

— Почему же? — удивилась Импи.

— Потому... Ты ведь родилась в Лохиранте?

— Верно.

— Я тоже.

— Правда? — воскликнула Импи, позабыв даже поблагодарить за бесплатный проезд. — В самой-самой Лохиранте?

— Точнее говоря, я родился здесь, в Финляндии, но родители мои из Лохиранты. Они уехали оттуда в феврале тысяча девятьсот двадцать второго, а я родился здесь в марте. Твой дядя считает меня земляком и немного вроде бы опекает. У него сильно в крови чувство землячества. Сама увидишь.

— Кто были твои родители в Лохиранте?

— Отца, кажется, звали там сыном бабки Якимахи, он был сиротой. Маму звали Анни, дочерью Тийта. Была, говорят, в молодости самой красивой, но самой бедной девушкой в деревне. Так что дворянства в моем роду маловато и богатства тоже, — сказал он, посмеиваясь. — Поэтому у меня пенни с пенни не уживаются, удирают друг от друга, как одинаковые электрические заряды. Родители уже умерли.

При приближении к дядиной бензозаправочной станции все чаще стала попадаться реклама бензокомпании «Е88О». Около станции стояло несколько машин, заправляющихся бензином и тех, чьи хозяева заправлялись чашкой кофе в баре.

Шофер остановил машину перед баром и сказал Импи, выходя:

— Одну минутку, и мы продолжим путь. Твой дядя ждет у себя дома. А-а, вот идет молодой хозяин, твой двоюродный брат Тауно.

К машине спешил крепкий мужчина с непокрытой головой. Импи никогда не видела своего финского кузена, равно как и дядю, но в Тауно было что-то знакомое: широкое, чуть скуластое лицо, круто сужающееся к подбородку. В открытом взгляде и искренней радости, освещавшей его лицо, сквозило тоже что-то настолько домашнее, что его можно было бы принять за жителя Лохиранты.

— Добро пожаловать, сестрица!

Он рванул на себя автомобильную дверцу, едва не сорвав ее с петель. Схватив Импи за обе руки, он выволок ее из машины.

— Как по-карельски приветствуют дорогих гостей?

— Да обнимают, — засмеялась Импи, попав сразу же во власть карельской непосредственности.

— Вот так? — кузен обхватил ее длинными руками за плечи.

— Неплохо у вас получается, — смеялась Импи, высвобождаясь из братских объятий.

— Господи боже мой, неужели нам надо говорить друг другу «вы»! Меня зовут Тауно..

— Меня Импи.

И союз кузенов на «ты» был заключен.