— Уж мы и ждали! — говорил Тауно. — Я и не предполагал, что у меня такая красивая сестра!

— И старая, — поправила Импи.

Вокруг них собрались знакомые посмотреть на родственницу молодого хозяина. Тауно словоохотливо продолжал:

— Поверите ли вы, что это моя кузина?

— Почему бы им не поверить, — засмущалась Импи, ставшая объектом всеобщего внимания.

— Потому что рубанок старого господа бога сильно притупился, когда он меня мастерил... Один момент. Отдам кое-какие распоряжения.

Он сказал что-то парнишке в комбинезоне и снова обратился к Импи, которую повел осматривать здешние помещения:

— Посмотри-ка, что у нас здесь есть. Вот контора, как любит говорить папаша, чтобы громче звучало. Тут разное барахло. Пойдем теперь к Хилкке. Отец, наверно, писал тебе, кто такая Хилкка?

Он открыл дверь бара, где в папиросном дыму виднелось за столиками несколько человек. За стойкой сидела маленькая хрупкая женщина, которую на первый взгляд можно было принять за девочку. Тауно представил:

— Вот эта Хилкка, которую я должен слушаться.

Вернувшись во двор, Тауно показал Импи низкое строение заправочной станции и саму бензоколонку:

— Это вот хлебное дерево нашего семейства. — В автомобиле он продолжал в том же духе: — Если финские коммунисты примутся свергать капиталистический строй, то вряд ли они начнут с меня, или как, Ойва? Скажи как коммунист.

Импи с любопытством взглянула на водителя, который вез ее от Коувола. Значит, он коммунист?

— Вряд ли, — усмехнулся Ойва. — Потом, когда весь капитализм уже будет свергнут, посмотрим, что сделать с тобой. Вышлем хотя бы в Саво.

Импи смешило это шутливое зубоскальство.

— Импи, ты, наверно, тоже коммунистка? — спросил Тауно.

— Да, только... — Импи подыскивала шутливый ответ. — Только я сюда приехала не затем, чтобы свергать капиталистический строй. Об этом пусть позаботятся сами финны.

— Так что в этой тележке я один капиталист, — заключил Тауно.

— Да, и очень крупный, — поддел Ойва.

— Ну, не столь крупный, сколь страховидный. Приехали!

Машина остановилась перед приземистым широким частным домом.

— Наш дом построен по последней моде, — рассказывал Тауно, помогая Импи выйти из машины. — Такие дома в шутку называют блинами. — Затем вполголоса прибавил: — Папаша немного того... сама увидишь и поймешь. Но в остальном еще бодрый и по-своему ясно мыслящий старикан. Девятый десяток пошел... Нет, ни в коем случае, — запротестовал он, когда Импи хотела взять свой чемодан из багажника. — Ойва принесет.

Двери дома открылись, и на пороге появился высокий худой старик. Длинная узкая седая борода свисала на грудь. На голове блестела лысина, но на висках седели густые пряди.

То был дядя Импи, Симана из Лохиранты, или, как теперь следовало писать на конверте, — Симо Унтамо, вместо прежней фамилии Ундозеров. Он протянул руки обнять гостью, но отступил шаг назад, чтобы не приветствовать через порог.

— Терве, дитя мое, проходи с богом!

Старик трижды обнял ее.

Тауно стоял позади гостьи, а Ойва с чемоданом — поодаль. Старик благоговейно продолжал:

— Здесь теперь мой дом, ох-хой! На чужой земле и под чужим небом. — Затем перешел на более будничную интонацию: — Тут тебе приготовлена комната. Назвал бы горницей, да это обидит горницу. Нет у меня уже горницы.

В комнату вела дверь прямо из прихожей. Два окна, кровать, стол, кресла и сравнительно большая библиотека. Неплохо для тех дней, которые она собиралась погостить у дяди.

Ойва вслед за ней внес в комнату чемодан, поставил на пол и удалился. Пока Импи поправляла перед зеркалом прическу, Тауно говорил Ойве, ей было слышно:

— Ну что ж, спасибо тебе! Об оплате сговоримся потом.

— Ни одного пенни, — решительно ответил Ойва. — Твоя гостья и мне приходится землячкой.

— Благодарю тебя. Может, завернешь еще на заправочную станцию? Скажешь Хилкке, чтобы накормила тебя с дороги за наш счет.

— Кофе и бутерброды, — уточнил старик.

Ойва уже уходил, когда к нему подоспела Импи:

— Особая благодарность, конечно, от меня. Так хорошо доехали... У меня есть... Сейчас.

— Вы еще увидитесь, — вмешался старик, но Импи уже раскрыла чемодан и вынула оттуда завернутый в бумагу сверток. По его весу и бульканью Ойва догадался о содержимом и поблагодарил ее пожатием руки. Тауно одобрительно кивал, словно подарок исходил также и от него. В голосе старика прозвучало сожаление: — Такого подарка ты еще не получал.

Ойва поклонился и торопливо вышел, точно опасаясь, что подарок придется вернуть.

— Ему сгодилось бы и что-нибудь поменьше, — сказал старик.

— У меня еще есть гостинцы, — утешила его Импи, — но сначала это. — Она протянула дяде второй такой же сверток.

Старик развернул бумагу и удовлетворенно кивнул:

— Настоящий русский коньяк.

— Армянский, — поправила Импи.

— Значит, и они научились делать его?

Тауно предположил:

— Скорее всего, армяне знали это дело с незапамятных времен. Во всяком случае, раньше финнов.

Он проследил взглядом за бутылкой, которую отец не поставил на стол, а унес в свой шкаф, в ту комнату, где расположилась Импи.

Направляясь мыться, Импи разглядела, что называемый блином дом был внутри намного вместительней, чем казался снаружи. Даже высоты хватало.

С крыльца попадали в прихожую с вешалкой на правой стене. Из прихожей не было двери, лишь большой проем, через который входили в просторную столовую. Направо было три двери. Из столовой был выход, тоже без двери, в комнату с камином, за которой помещалась кухня. Все под одной крышей. Из подвала во все комнаты поднималось ровное тепло. Там работало автоматическое отопительное устройство, заправляемое мазутом.

Стол был накрыт по-праздничному не в столовой, а в комнате с камином. Садясь за стол, Импи в окно увидела, что машина еще стоит во дворе. Ойва поднял капот и что-то поправлял в моторе. Тауно намекнул отцу:

— Ойва все еще здесь. Мы могли бы пригласить его на обед после такой дороги. Он ведь тоже из Лохиранты.

— Этого еще не хватало, — буркнул отец. — И так слишком хороший подарок получил.

Импи сделала вид, что не слушает. Вспомнила, что в Карелии земляки не поступили бы так. Когда Максим устроил вечер на новоселье матери, водитель грузовика и гребцы сидели в числе гостей, да иначе просто и быть не могло.

Прежде чем сесть за стол, старик помолился по старинному карельскому обычаю. Сын и Импи в это время сидели молча. Богатая икона украшала комнату. По двум ее сторонам висели кресты: справа православный, слева, подальше и пониже, — лютеранский крест. Окончив молитву и усевшись за стол, старик объяснил:

— В Финляндии, по лютеранскому обычаю, перед трапезой молятся, сидя со скрещенными руками. Они не почитают богом данную пищу настолько, чтобы стоя возблагодарить за нее. Атеисты вообще не молятся. Этот Тауно не верит ни в православного, ни в лютеранского бога. Но он и в атеисты не годится. У тебя, Импи, и спрашивать не буду, сам догадываюсь, что неверующая.

Импи в ответ кивнула, подтвердив дядину догадку, она — атеистка. Старый хозяин поймал взгляд сына и указал глазами на буфет, стоявший в этой комнате. Сын поднялся и достал оттуда рюмки и бутылки.

— Возьми портвейн и ту, свою, — велел старик.

«Своя» означало финскую водку «Коскенкорва».

— Ну, дети, выпьем за приезд Импи. Двоюродные вы брат с сестрой, а редко видитесь друг с другом, вместе часто не сидите, в этой местности печальной, в бедных северных пределах. Ешь, дитятко, чего бог послал. Налейте себе по рюмочке. Не стесняйся, Импи, выпей. На меня не обращай внимания, я уже десятки лет не принимаю ни капли. Кабы бог простил мне те грехи, те выпивки в молодые годы. Но за бутылку спасибо, или я уже поблагодарил за подарок? Она мне пригодится. При случае могу угостить настоящих карел от твоего имени.

Импи дала налить себе немного вина. Тауно налил себе «своей».

— Нет здесь даров карельского стола, — с огорчением произнес хозяин, угощая Импи. — На манер руочи[8] все приходится готовить. Но помнят ли еще у вас настоящие карельские лакомства: калитки, каккара, калакукко?.. Гляди, названия звучат совсем как в «Калевале».

— У нас умеют делать карельские угощения. Их любят не только карелы.

— Вот как, — задумчиво произнес старик. — В Карелии есть много такого, что сгодится другим — Финляндии, России, всем. А что останется самим карелам? У нас, попавших сюда, нет даже родины.

— Нам осталось все, что есть в Карелии, — ответила Импи и хотела продолжать, но Тауно прервал ее, добродушно поглядывая на отца:

— Таков он, наш папа. Импи может подумать, что отец здесь в чем-то нуждается.

— Прежде всего я нуждаюсь хотя бы в сыне, который молчал бы, пока отец говорит. Так было принято испокон веков у карел.

Старого хозяина оскорбило снисходительное добродушие сына в присутствии гостьи. Сын это почувствовал и сказал примирительно:

— Не сердись, отец. Я только хотел сказать, что ты ни в чем не нуждаешься. Хотелось бы послушать, что Импи расскажет.

— Во-первых, мне не хватает много чего другого, — гнул свое отец, словно сын послушался его и замолчал. — Мне не хватает Костомукши, почти самой богатой в мире железорудной сокровищницы. Она тоже не достанется карелам.

— Дорогой дядя, — не удержалась от возражений Импи, хотя не хотела спорить в гостях, да еще и за первым обедом, — кто может отнять у нас Костомукшу?