— Россия отнимет, вот кто! — подчеркнул ее дядя.

— Россия? — Импи забыла, что она в гостях. — Даже в согласных семьях делят вещи по принадлежности — братьям, сестрам, родителям. В семье народов, как у нас, не может быть и речи о дележе природных сокровищ или их владении. Когда у нас еще ничего не знали о железной руке в Костомукше, мы в Карелии получали машины, заводы, нам с помощью России и других народов построили целые города. Ты хорошо помнишь Утуёки? Недалеко от Лохиранты.

— Конечно. Там красивый и могучий водопад, — вспомнил старик.

— Был водопад, и нет его.

— Как нет? Этого уж никто не может увезти.

— Там теперь плотина. Строится крупная гидростанция.

— Смотри-ка! Значит, в вашей Мянтувааре будет электричество?

— Боже ты мой! — ахнула Импи. — Давно уже есть.

— Зачем тогда надо портить такой красивый водопад?

— Включается в общесоюзную государственную высоковольтную линию.

— Значит, и Утуёки — в общий котел, — сердито заключил старик.

Импи продолжала:

— Смешно думать, будто азербайджанцы, татары или башкиры вдруг заявят, что перестанут давать нам нефть, поскольку она принадлежит им. Правда, не знаю, поймем ли мы друг друга.

— То-то и оно! — констатировал Тауно со смехом, разливая по стаканам пиво. — Трудно прийти к взаимопониманию в таких вопросах в течение одной трапезы. Нас тут три человека родственников, но и здесь столкнулись три, нет, четыре... целых пять мировоззрений.

— Откуда ты взял пять? — удивилась Импи. — Я всегда думала, что существуют два противоположных мировоззрения.

— Попробуем-ка сосчитать, — Тауно начал загибать пальцы. — За этим столом представлено коммунистическое мировоззрение. Капиталистическое. Карельское. Трезвенное. Православная вера. Если прибавить еще лютеранство... У нас с десяток партий, сотни обществ и других организаций.

— Так много?

— Самое последнее, недавно основанное общество называется «Каждой Кошке — Дом!». С восклицательным знаком.

Старый хозяин вздохнул:

— Не знаю, за какие грехи господь наказал меня таким сыном. Ничто не свято для него. Сразу будем пить кофе или отдохнем немного?

Импи не дали помочь собирать посуду и накрывать стол для кофе. Ей предложили сесть в кресло-качалку. Старый хозяин не доверил накрывать стол даже сыну, хотя давно передоверил ему руководство бензозаправочной станцией. Грязную посуду он все-таки разрешил сыну отнести, предупредив, чтобы он не разбил ее. Сам же накрыл стол для кофе. Когда все было готово и все снова сели за стол, он продолжал беседу:

— Хватает разных партий, обществ, мировоззрений, да и новые рождаются. Пока в один прекрасный день всему не придет конец. Этот день наступит. И воцарится одна вера, будет полное единомыслие.

— Ты, отец, имеешь в виду кладбище? Там — единомыслие полное.

— Замолчи. Я не с тобой разговариваю, а с Импи. Есть такая ясновидица, предсказательница Жанна Диксон...

— Ты хочешь сказать — Никсон?

— В конце-то концов закрой рот. Она предсказала много событий, которые сбылись.

Импи слушала, пряча улыбку, но с любопытством, Тауно перелистывал какой-то старый иллюстрированный журнал, закрывая им от отца усмешку. Отец вещал:

— У нее есть хрустальный шар, в котором появляются видения будущего всего человечества... Тауно, перестань гримасничать! Ты слушаешь, Импи?.. Самое чудесное то, что она увидела пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Над пустыней простиралось ярко-синее небо и блистало солнце.

Тауно нашел под столом ногу Импи и стал легонько ее подталкивать. Чтобы не рассмеяться, он кусал губы. Старый хозяин с таинственным видом рассказывал о ясновидице. Так, Импи помнила, рассказывали сказки на печке в Лохиранте, когда становилось темно и ветер завывал в углах и в печной трубе.

— С солнца спустилась царица Нефертити и фараон. На руках у нее лежал мальчик, завернутый в тряпье.

— Через тряпье просвечивало, что он мальчик?

— Тауно, неужели тебе не стыдно! Слушай, Импи. Этот ребенок вырастет и перевернет весь мир. Он соединит все расы и всех людей всех наций одной верой...

— Жаль, что мой сын Хейкки родился не в тот день.

— Родители ребенка, который изменит мир, не похожи на тебя. Но этот день, когда все народы и расы объединятся в одной вере, грядет после большой войны. Война тоже была видна в хрустальном шаре. Верь, Импи, так будет. Гляди, в тот день, пятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят второго года, звезды располагались в таком соотношении друг к другу, какое повторяется только через каждые две тысячи лет.

— Извини, отец, — Тауно постарался вежливостью смягчить отца, — откуда родом эта прорицательница?

— Из Соединенных Штатов Америки.

— Это меняет дело, — почти серьезно сказал Тауно. Но отец знал своего сына.

— Тауно, будь добр, исчезни. Уйди на заправочную станцию. В этом деле ты хоть что-то смыслишь. Пусть Хилкка оставит бар на девушку и придет домой. Она-то может сидеть по-человечески.

Тауно пришлось уйти, хотя и без охоты. Старый хозяин после ухода сына пожаловался:

— Такой он всегда, Тауно. В нем нет ничего карельского, ничего святого.

— Дядя, могу я спросить?

— Спрашивай, дитя мое, спрашивай.

— Ты говоришь о финнах, как о чужих. Ты ведь приехал сюда больше пятидесяти лет назад. Говоришь на том же языке...

— Ты хочешь знать, не слились ли мы с ними, карелы с финнами, так ведь?

— Именно. У нас в Карелии мы говорим на разных языках, но нет никаких различий между русскими и карелами. В Карелии живут люди около пятидесяти национальностей.

— Так, так, — уныло покачал головой старик. — Можно себе представить, что будет с карелами. Здесь тоже младшее поколение слилось с финнами. Возьми хотя бы Тауно. Что в нем карельского? Только происхождение.

Но нам, старшему поколению, это не так легко дается. Карелия для нас... Как лягу отдохнуть, она сразу вспоминается. Иногда и во сне. Только окутана какой-то дымкой. А эти предметы — прялка, веретено, самовар, икона... Они для меня не просто реликвии. Они — как живые существа. Сейчас и финны их собирают. У них мода на старину. В ответ на всякий модерн. Что они искали в нашей Карелии? Они там искали не прялки и веретена. Они искали природные богатства, рынки, новые границы, выгодные с военной точки зрения. Что им было до духовных богатств карел, они лишь говорили о них! Красивые слова, словесный мусор. У них и национальный характер совсем другой. Карелы очень гостеприимны! Карелы готовы отдать гостю все. В праздники, особенно осенью, была и рыба, и мясо, и ягоды — все. В праздники из-за гостей спорили, кому удастся зазвать их больше в свой дом. Хотя знали, что зимой настанет голодное время. Такие мы, карелы... Ага, вот и Хилкка идет. Она финка, но разговорчивая, как карелка. Вот увидишь.

Хилкка вошла в комнату раскрасневшаяся от мороза и ходьбы.

— Простите, что не смогла раньше прийти, — начала она с порога, снимая пальто. Чтобы повесить его, ей пришлось встать на цыпочки. В баре за стойкой она казалась повыше. Глаза ее сейчас тоже казались не такими, как в баре, а были большими и карими. Они смотрели на Импи с открытым дружелюбием, доверчивостью и каким-то детским любопытством. Быстро умывшись, она подошла к Импи: — Не поздороваться ли нам снова, в баре была такая спешка. Значит, я Хилкка. Надеюсь, нам не надо звать друг друга на «вы»?

Обняв Импи по-карельски, как ее, наверное, успел научить Тауно, она продолжала:

— Дед, похоже, покормил тебя. Это он умеет.

Хилкка была как ртуть, все время в движении. Она спросила, видела ли Импи баню, и, не дожидаясь ответа, потащила гостью за собой смотреть ее. Баня была под той же крышей, в нее попадали из кухни.

Парилка и моечная были маленькие и уютные. Печка тоже была миниатюрная. Маленькие березовые поленья, как только Хилкка поднесла к ним спичку, весело затрещали.

Импи пришлось снова выпить чашку кофе с Хилккой. Ее удивило, когда уже через полчаса она получила приглашение пойти попариться.

Хилкка, словно знала, что старик говорил о ней, сама поведала Импи:

— Девчонкой я была угрюма и неразговорчива. Но с Тауно невозможно молчать. Он сам много говорит и в первое время спрашивал, почему я такая замкнутая, неужели и любви никакой нет? Уверял, что ему нравится слушать меня. Теперь-то жалеет. Начал говорить обратное, что, мол, хватит, дай и мне слово вставить. Но вообще мы с Тауно живем в согласии. Он такой веселый, шутник и насмешник. Подбросим еще пару?

Импи мылась с удовольствием, по нескольку раз парилась, споласкивалась и отдыхала.

— Дед мне рассказывал, но, может, он не в курсе... Позволь спросить тебя, ты замужем, или вдова, или...

— Или старая дева? — улыбнулась Импи. — Не угадала. Я разведена. У меня есть уже взрослая дочь, Галя.

— Ой, как я тоже хотела бы дочку!

Хилкка все время тараторила:

— Дед старый человек, его тоже надо понять. Всю жизнь надрывался. Прошел три войны, одну там, в молодости, и две эти последние. Но в деловой жизни офицерское звание и награды ничего не стоят. Если не повезет, так не повезет. Говорил ли он тебе, что эта заправочная станция — уже третье его предприятие, если ее вообще можно назвать предприятием. Два раза он попадал под молоток. Ты ведь знаешь, что это аукцион, когда предприниматель не в состоянии уплатить долги. Мелкие фирмы не выдерживают конкуренции, а на большую капитала не хватает.