Робкая надежда оживила атмосферу в Свитбрайаре. Всех подбадривали новости из Европы. Прибывало все меньше раненых, и количество пациентов госпиталя стало сокращаться. Медсестры принесли в главную палату радиоприемник, чтобы те, кто был прикован к постели, могли слушать заявления короля и премьер-министра. Хрупкое чувство облегчения окрепло к моменту, когда осенние листья начали кружиться на дороге, но Вероника этого не чувствовала.

Когда у нее было время или силы на то, чтобы что-то чувствовать, она испытывала грусть и замешательство. Она боролась с ощущением, что все ее потери – Валери, крошечная жизнь, которая могла быть ее дочерью, ее короткий брак, бедный Филипп, милый Томас – не имели никакого смысла.

Когда она лежала в постели, глядя в потолок, и безутешные слезы текли по ее щекам, Уна подбегала, чтобы лечь рядом с ней. Если она прогоняла собаку, Уна тут же вскакивала на кровать и делала это до тех пор, пока Вероника не сдавалась. В конце концов она позволяла Уне сворачиваться в клубок у своих ног и засыпала, удивленная утешением, который ей это давало. Дыхание Уны успокаивало, напоминая Веронике, что, хотя ей и одиноко, она не одна, а преданность делала ярче долгую вереницу темных дней, когда девушка боролась с мыслью, что в двадцать четыре года ее жизнь закончилась.

10

10

Лорд Давид Селвин, искалеченный в Первой мировой войне, умер в день, когда в Европе закончилась Вторая. Премьер-министр выступил с речью, во время которой все в госпитале собрались вокруг радиоприемника, и их радостные крики отдавались эхом в стенах Свитбрайара.

Лорд Давид остался в своей комнате: он был слишком болен, чтобы спуститься вниз, но не позволил Ханичерчу вызвать врача. Вероника сидела с ним в комнате с задернутыми занавесками, но открытой дверью: чтобы можно было слушать новости.

Когда началось всеобщее ликование, она погладила руку отца:

– Все закончилось, папа́. Немцы сдались.

Не открывая глаз, он пробормотал:

– Снова.

– Да.

Лорд Давид протяжно, с шумом втянул воздух. Вероника затаила дыхание.

– Япония… – прохрипел он.

– Да, я знаю, папа́. Но у нас, в Европе, мир. Япония капитулирует.

Его пальцы слабо шевельнулись, и она сжала их. Он сделал еще один шумный, неглубокий вдох и произнес:

– Морвен?

– Нет, папа́, это я, Верони…

– Морвен… – повторил лорд Давид, и его голос прозвучал громче, чем был в эти дни.

Его глаза на мгновение остановились на двери в спальню. Вероника повернулась, чтобы увидеть, на что он смотрит…