Кэйдар испытывал к своей невесте странные чувства. Противоречивые, с трудом объяснимые, даже самому себе малопонятные. Он ненавидел её и жаждал одновременно. Временами ему многих сил стоило перебороть в себе желание ударить эту женщину. Как сейчас, когда она кричала ему в лицо свои страшные слова, когда чуть ли не проклинала в открытую. Хотелось схватить за плечи и трясти, трясти до тех пор, пока она не перестанет кричать, пока она не перестанет смотреть с презрением и с насмешкой. Пусть лучше боится, чем презирает…

А бывали минуты, когда её хотелось ласкать, как котёнка. Ласкать её молодое стройное тело, целовать, целовать нежную кожу и губы. Заставить таять в руках, нежиться, доставлять удовольствие не только себе, но и ей.

Что-то удерживало Кэйдара всякий раз, когда жар внутри тела становился почти непереносимым. Не страх перед возможным отпором, не страх перед отравлением тем ядом от браслета, нет. Он помнил её насмешку, её презрение в глазах, собственное ощущение унижения в тот вечер. Её смех в спину… Этого он не мог забыть никак. Это стояло между ними обоими большей преградой, чем национальная неприязнь.

И не было никакой силы, способной хоть как-то поправить ситуацию. Они так и оставались врагами, непримиримыми врагами, не способными на понимание, на сочувствие, на компромисс.

Кэйдар толкнул раскрытой ладонью дверь в собственную комнату, внутренне приготовился к встрече с виэлийкой, к её испуганно-настороженному взгляду. Остановился посреди комнаты, совмещающей в себе и кабинет, и спальню одновременно: покрывало ложа, расправленное настолько, что ни единой складочки; ни чашки, ни кружки на столе среди сдвинутых в сторону свитков, ни одной детской вещицы не попалось на глаза — ничего, что бы указывало на присутствие женщины и маленького ребёнка в этих стенах.

Оглядываясь кругом, Кэйдар не сразу вспомнил: ведь сам же распорядился ещё днём, чтоб подыскали подходящую комнату для Ириды и Тавиния. Где-нибудь поблизости от собственной, на этом же этаже. «Значит, она уже перебралась к себе и сына твоего забрала с собой. Всё, каждую его игрушку, каждую тарелочку со стола — ничего не осталось! Как будто не было его в твоей жизни. Будто это сон был…»

Тут вдруг заметил белую шаль на спинке кресла. Очень тоненькая, пушистая, мягкая на ощупь. Вспомнил: это она была сегодня у Ириды на плечах. Днём, когда заходил сюда в последний раз. Забыла, видимо…

Почему тогда прислуга не позаботилась?

От шали пахло нежным ароматом, цветочным, душистым. Ароматом чистой ухоженной женщины. Да, так от Ириды пахло после ванны. От влажных волос, от самого тела… Отец Всемогущий! Так и скажи, что просто хочешь её видеть! Ага, после ссоры с одной гадюкой идти искать другую? Знаешь сам, тебе она не обрадуется, это точно!