– Руди?

Он усмехнулся и едва-едва коснулся носом её с трудом вычесанных волос. А затем перевёл взгляд на часы и отпустил её. Они оба решительно вздохнули.

– Пора, – выдохнул он.

– Пора, – отозвалась она.

Они подержались за руки. Его охровые глаза и её, цвета тёмного золотарника, отразились друг в друге. А потом они разошлись. Ему предстояла масса работы, а ей всего-то требовалось наблюдать за покоями графа. Чтобы тот на ночь глядя не собрался куда-нибудь на прогулку. Валь не представляла, почему ему надо куда-то ходить именно ночью, но слышала, что это в его привычках. Наверное, считает себя вампиром.

Вот она попросила у стражей открыть ей дверь наверх, вот прошуршали её сапожки по ковру. Вот она заглянула за панели из кованой сетки, которые обрамляли арку, ведущую в гостиную лорда. Внутри миролюбиво потрескивал огонь, и граф сидел за столиком у камина. Обычно в этом кресле, обитом кожей, отец проводил время с рюмкой чего-нибудь крепкого и толстой книжкой на коленях. Он смотрел в пламя и думал, наверное, о чём-то. А Демон, напротив, вместо коньяка и пирожного выстроил башни из бумаг, газет и книг. На левом его колене лежали счёты, на правом – какая-то таблица на свитке. Одной рукой он держал чернильницу, другой – перо, которым непрестанно черкал то в одной бумаге, то в другой. Примерно так же учился Сепхинор, пока Валь не приходила и не заставляла его сесть прямо и навести на рабочем месте порядок.

Очевидно, граф занимался делами своего капитала. Каждое его действие было таким быстрым, что, должно быть, он потрясающе считал. Даже невзирая на помехи в лице жреца Освальда.

Тот сидел с другой стороны столика и пил багряное вино. Оно странно липло к его тонким губам и красило их. А глаза-провалы наблюдали за пляской огня. Иногда он говорил что-то, но Экспиравит не отрывался от своего дела. Валь решила, что никому не помешает, если останется тут, за аркой, с мудрой книгой про какую-нибудь звёздную чепуху. Она взяла её из башни, спустилась обратно и села под портретом графа Ноктиса фон Морлуда, который глядел на неё озорными ореховыми глазами. «Не видишь ты, что ли, что в замке, отстроенном тобою, поселился враг?» – мысленно укорила она его и устроилась на резной скамеечке. Тусклый светильник заставлял ломать глаза об каждое печатное слово. Но она и не могла ничего усвоить. Сердце бешено стучало, в ушах шумел страх, и всё внимание её было обращено к звукам голосов в гостиной. Ей всего-то надо удержать их, если они соберутся вниз. Вот бокал Освальда стукнул так, будто тот собирался встать и уйти. Однако речи его возобновились: