Однако осмелится ли Демон на подобное? По сравнению с ним он ещё молод, хотя, по правде сказать, игры его колониальной компании впечатляли даже умудрённого в этих делах Беласка.

Протяжный вздох и отблеск стального кубка оживили темноту. Он пил. Праздновал, вестимо.

– Раз уж мы говорим по душам, – продолжил Беласк, – может, насытите моё любопытство? Вы сосёте кровь, едите младенцев, похищаете девственниц и проводите богохульные ритуалы с поверженными врагами? Так, если честно?

– Только одно из этого, – хмыкнул Экспиравит.

– Девственниц на этом острове раз-два и обчёлся.

– Ну, это уж, если верить слухам, ваша заслуга.

Беласк весело покивал и, едва сдерживая улыбку, огляделся. Да, он любил эту комнату. Здесь развязывались языки, и негодные люди превращались в верных. Сейчас тут не было многочисленных инструментов, но обычно их часто пускали в ход. Жаль, очень жаль, что он не заставил палача так же поработать с генералом Сульиром.

– Скажите, граф, как вам удалось уломать моего капитана морской стражи на измену? Я с ним лаялся давно, но всегда был уверен, что он не предаст остров.

– Я позаботился о том, чтобы в ваши игры вступил мой тайный советник, и он подстроил убийство единственного сына генерала так, будто это сделали вы. Так что оказалось, что предел его терпению всё-таки есть.

– Похвально…

– Не очень. Я всё же рассчитываю в дальнейшем обойтись без подобных эпизодов. Вы могли бы прекратить это легко и быстро, могли бы остановить распри ради своих драгоценных подданных. Как истинный Видира, вы нашли бы в себе силы передать право на Эпонею мне, и всё бы закончилось миром для вашего города. Я бы даже подумал оставить этот остров, хотя он и приглянулся мне тем, что не щедр на солнечные дни. Вы любите слушать голос разума или вы предпочтёте крик ломаных костей?

Беласк поёжился. Но, внимая этим речам, подобным завыванию зимней бури в далёких горах, он сохранял последнее, что в нём было благородного: мысли о дочери. О том, что, если он будет слаб, это ей придётся лечь в постель с этой нечистью. Любые муки островитян меркли перед этим фактом, становились безразличны. Поэтому он собрал свои истощённые силы в кулак и вымученно улыбнулся:

– Придётся услышать весь оркестр, господин «зять». Но ничто не заставит меня отдать вам руку Эпонеи. Я уж не говорю о том, что она уже принадлежит Адальгу; для вас это пустой звук. Я веду к другому, – и он исступлённо посмотрел в узор дубовых досок на столе. Они рябили и мешались перед глазами, напоминая об усталости и голоде. – К тому, что… я могу быть последним подлецом, но она заслуживает лучшего. Моя милая девочка, она такая солнечная, такая красивая, такая открытая. Каждый день для неё подобен целой жизни, наполненной счастьем и восторгом. И вы хотите, чтобы я своими руками превратил эти дни в вечную муку страха? Уничтожил ту прелесть, что делает её собой? Я не пойду на это. Даже если б я знал, где она теперь и с кем, я бы не сказал. А не зная – чем я полезен? Я могу лишь, истерзанный вашими палачами, воззвать в надежде, что она меня услышит и из жалости своего доброго сердца явится к вам сама. Вы хотите восторжествовать над нею вот так? Тогда вы не её получите, а бледный призрак, вечно мучимый болью несбывшихся мечт и причинённых всему миру страданий. Она возьмёт вину за эту войну на себя, хотя мы с вами прекрасно знаем, что она лежит на…