– Тебе-то зачем было умирать, – бессвязно прошептал Экспиравит, глядя в пустоту. – Твоё имя только принялось звучать. Твои чувства только нашли отклик. Всё для тебя только началось; сражения миновали, настал мир. Как убила тебя уже прошедшая война? Ты бился с Адальгом и выжил. Чтобы умереть от выстрела какого-то бесславного выродка Харцев. Лукас, ты не мог.

Его уродливые руки соскользнули с плеч Лукаса, и, пошатываясь, вампир подошёл к балкону залы. Судя по потолку, изумрудному от спинок жуков-златок, это было праздничное место. Такое украшенное, лощёное, в картинах и лепнине. Как раз для рыцаря Лукаса Эленгейра, самого благородного воителя на землях от Астегара до Цсолтиги. Ледяной рукой Экспиравит сорвал с себя тагельмуст, кинул его на пол и вышел на свежий воздух звёздной ночи. Многочисленные созвездия мерцали над головой. Воздух с предгорий наполнял грудную клетку. Он проникал в вены, в жилы, в самое сознание. И гулял там сквозняком. Глядя в бездонное небо, нечестивый граф продолжал свою беседу со смертью, что заняла место его возлюбленного брата.

– Каков тогда смысл этого, столь желанного всеми дара? Нескончаемая жизнь. Бесцельные сотни и тысячи лет наедине с дряхлеющим разумом. Какова цена владения таким могуществом? Мне всё равно пришлось выбирать. И даже бессмертный, коронованный самим Богом, не знающий себе равных, я совершенно бессилен, когда мне нужно вдохнуть жизнь в собственного брата.

Зачем я решил спасти ребёнка? Валенсо был прав. Они даже не способны на чувство благодарности. Я мог не пробежать мимо трижды клятого кабаре, не таскаться с ними. Мог услышать твой последний вздох, мог хотя бы попытаться сохранить тебе жизнь. Пускай это было бы бессмысленно, но я должен был быть рядом. Однако вместо того, чтобы проводить единственного, кто считал меня родной кровью, я предпочёл вытащить на берег вражеского мальчишку, ещё одного непримиримого врага. Который будет до самой смерти точить на меня зуб. Потому что этот остров безумен. Даже его женщины и дети – солдаты, сражающиеся так слепо, так яростно, что оторопь берёт. Ты не боялся им верить, ты отдал сердце этой невесть куда пропавшей баронессе… Может, поэтому ты мёртв? Или всё же я должен услышать твой дружеский голос из глубин своей памяти, увериться, что нельзя судить всех по единому образцу? Умер ты для того, чтобы я видел твою неправоту, или чтобы убедиться в ней?

Пасть Экспиравита расползлась в горестном оскале, что усиливался сам собою, сопровождаемый сдавлением мышц в горле:

– Или чтобы я знал, что мне вообще не следует рассчитывать на чью-либо любовь на этом свете? Чтобы не забывал, что я такое? Когда я впервые испытал светлейшее из чувств – к няне Маарике – не понимая даже, что ему есть название – я выразил его, как умел, —прогрыз ей в порыве нежности горло. Храбрейшие из учителей, что не приходили ко мне в серебряной кольчуге и пытались сделать из меня человека, тоже не пережили моё обожание. Я не умею выражать его иначе. Я соткан из кровавой жажды, и все, кого я желаю, умирают от моей же руки. Рано или поздно. Может, это и не так уж плохо, Лукас, что ты так и не побратался со мной по-настоящему? Я не подпускал тебя близко, потому что, казалось, не верил тебе. Но на деле я знал, что рядом со мною – смерть, она в тени моей, в моём дыхании и взгляде, что неспособен видеть душу за ворохом сладостно пульсирующих сосудов.