Мы навсегда разделены, ты и я, смертью и жизнью. Но не теперь, не когда умер ты, а ещё с того самого момента, когда я родился. Вы всегда были далеки от меня, как луна от земли, и всегда останетесь. Вы – люди. Я – кошмар болезных снов.

Мои самые потаённые, самые отчаянные мечты – о любви, Лукас! О ней, воспетой, о ней, безумной, о ней, всепоглощающей; я алкал её и грезил ею всегда, только того и прося, чтобы когда-нибудь ощутить её так, как люди. Не свербящим стремлением разорвать объект страсти на куски, а так самоотверженно и ласково, как это делаете вы. Но смешно же это, смешно, Лукас, просить о таком! Если небо и пошлёт мне женщину, что полюбит меня, то оно вновь позлорадствует надо мною, когда я очнусь, держа в руках её иссушённое тело! Не любить, а жениться я обещал. Чтобы подкрасться к тому, как люди живут в своём семейном счастье. Посмотреть хотя бы, на что оно похоже. Но я никогда не позволю себе любить Эпонею; для неё это будет означать только смерть. Однако единственным своим правом на семью, обещанном мне клятвой, я не поступлюсь ни за что. Пускай я погибель для неё, коли она исполнит свой долг жены, то и я свой долг мужа выполню безукоризненно, и не позволю никаким слабостям подточить мою волю. Но в воздушных замках бездны чёрного неба я вижу иное! Я хочу то, чего не получу. Исцеление вечно одинокой души. Мрачные грёзы кровожадной твари! О родичах! О любви! О том, что нет на мне, нет, нет этого проклятья!

Он выкрикнул вверх свой ожесточённый клич и остался стоять с запрокинутой головой, закрыв глаза.

Затем поднял выше руки, увенчанные когтистыми пальцами, и ощупал ими своё лицо. Проваливаясь в щёки и в дырку на месте носа, они обогнули выпирающие края глазниц и коснулись основания сточенных рогов. Отражение то и дело обманывало его, и временами он уже и не знал, на что похож. Только испуганный визг спасённого им мальчишки напомнил ему о том, почему он никогда не показывает себя людям. Даже тем, кто давно его знает. Чтобы не было искушения у них отвести взгляд. Чтобы ничто не напоминало об уродстве его тела; и, как следствие, уродстве его нечестивой природы.

Он шёл за своей судьбой, своими пророчествами, думая, что это приведёт его к долгожданному контролю своих кровавых безумств. Но здесь, борясь с этим островом, он встал на иной путь. Он усилился своей жестокостью и своим убожеством, он стал забывать о том, что хотел быть человеком, принялся терять суть человечности, а вместе с нею – и боль различия. Не отдалился он от хищничества; он слился с ним так, как разве что в далёком детстве, не знавшем морали и забот.