– Может, хотите всё же запить? Немного вина. Оно очень славное и некрепкое, – предложил Экспиравит.

– Половину бокала, граф. Не больше. Пожалуйста.

И она приняла полноправное участие в их трапезе, наслаждаясь обхаживаниями со всех сторон, будто самая завидная невеста в замке. В конце концов, когда она наелась до отвала и засмущалась тем, что смела буквально весь стол, она попросилась всё же пойти спать. И, получив их снисходительное разрешение, отправилась обратно к себе со странным чувством удовольствия.

Она прокралась на верх башни и убедилась, что Сепхинор сладко спит, положив руку под щёку. Затем тихонько прошла к своей постели и тихо, но протяжно вздохнула. Это, наверное, был самый странный день рождения в её жизни. А уж странностей в эту ночь каждый год было хоть отбавляй.

Она распустила не слишком замысловатую причёску, которую украшало лишь несколько косичек. И взяла свой можжевеловый гребень. Ей предстояло ещё пару десятков минут провести, ухаживая за своей гривой. Хоть глаза уже и слипались, она больше не собиралась пренебрегать этой процедурой с тех пор, как пришлось выстричь немало колтунов. Зубчики гребня разбирали тёмные локоны. Слабое шуршание отдавалось и в мыслях.

Каждая Вальпургиева ночь означала, что она будет спать и видеть кошмарные, безумные сны. Всякий раз она вступала в них так легко, будто всё вокруг было по-настоящему. И сперва реальность ничуть не отличалась от сна. А потом… а потом начинали твориться жуткие вещи. Из теней выглядывали черти, из окон доносился грохот бесовской пляски. Любой из этих снов Валь помнила весьма отчётливо. Как правило, в видениях появлялось то, что коснулось её за этот год. Особенно жутким был тринадцатый день рождения. Она тогда впервые увидела на картине хоровод голых колдуний, и они в этом сне тянули её за собой за волосы, заставляли плясать в их отвратительном ритуале. Но Валь делала всё так, как говорила мама – пыталась даже во сне сохранять достоинство и помнить, что соблазны реальны. Но при этом знала, что сбежать от происходящего невозможно, можно его только пройти, шаг за шагом. Что за испытание ждало её на этот раз – оставалось только гадать.

Она сладко зевнула и оправила ворот своей нарядной ночной рубашки, которую она выискала среди самых целомудренных из нарядов Альберты. После чего провела гребнем до конца височной пряди и поняла, что рука сама легла на колени. Хотелось спать. Очень.

Вдруг в распахнутом окне мелькнула громадная тень. Валь вздрогнула и с недоумением всмотрелась в бег синих облаков. А затем отшатнулась, когда в проём свесился вверх ногами сам граф Эльсинг. Одной рукой он придержал треуголку на макушке, а платок с его носа был предусмотрительно заправлен за воротник. И его рубиновые глаза блестели так ярко меж чёрных век, что в них читалось будто бы озорство, если не нечто большее. Валь сперва оторопела, а затем наконец успокоилась: это же долгожданный сон. Раз её весь год пугали «Демоном» Эльсингом, то вот он и явился, настоящий и абсурдный в то же время. Поэтому вторгшемуся в её пространство графу даже странным показалось, с какой готовностью она встала на ноги, и, потянувшись, подошла ближе. Она ухмылялась и теперь ощущала себя в этом кошмаре вполне вольготно. Ей было крайне любопытно, что будет дальше.