– Всё хорошо. Тебя больше никто не тронет. – Мила задыхалась от страха, лёжа на земле, в полной власти дикого зверя, но продолжала отчаянно цепляться за шерсть, словно это могло его удержать на месте. – Всё закончилось. Ты в безопасности. Дарен в безопасности. Больше не будет больно.

Шерсть исчезла из-под пальцев, черты медведя стали зыбкими – и вот над Милой уже нависал не зверь, а испуганный, перемазанный в крови Дарен. Они глядели друг на друга тяжело дыша, нагие, посреди опустевшего двора.

– Что ж, отдаю свои войска в ваше распоряжение, мой царь, – нарушила тишину Горица и поклонилась Дарену.

А Мила была готова поклясться, что княгиня улыбалась.

* * *

Дарена рвало внутренностями Велислава. Весь потный и бледный, трясущийся как осиновый лист, он раз за разом корчился над тазом. С ужасом смотрел на то, что исторгло его тело, и тут же сгибался под натиском новой судороги.

Мила сидела рядом и молча гладила его по спине. Никого другого Дарен в комнату не пускал. По щекам царевича текли слёзы.

– Я сожрал… его, – выдавил Дарен, а Мила не могла до конца понять, говорил он с ней или сам с собой. – Боги, я…

По его телу прошла волна дрожи, и Дарен, измученно застонав, снова сгорбился над тазом.

– Ты… раньше не убивал людей? – спросила Мила.

Дарен покачал головой.

– А ты?

– А я убивала…

В комнате стало тихо. Мила закуталась в шаль, ей было неуютно в одной только сорочке. Рыжие волосы лежали на полу, укутывая ноги – так ей было спокойнее, будто она всё ещё была в теле лисицы.

– Необычная тема для первой беседы. – Дарен слабо улыбнулся одними губами и сел, прислонившись спиной к стене. – Как это… было?

Мила пожала плечами:

– Меня тоже тошнило. – Она помолчала немного, а потом, собравшись с силами, продолжила: – Я влюбилась… в чародея, сбежала с ним, и мы были счастливы. Жили в маленькой деревеньке. Но потом что-то изменилось. Сначала я не обращала внимания, думала, что это временные трудности, ведь наши с Лелем родители тоже временами ругались. И он стал вести себя… грубо временами. Ничего ужасного, просто мог огрызнуться на меня или назвать… никчёмной. Я ещё… Мы никак… Он очень хотел детей… Потом стало хуже, я даже не заметила как. Я не помню, как он ударил меня в первый раз. А я… я даже не пыталась уйти. Потом он перестал выпускать меня из дома, ревновал, хотя у меня даже подруг не было. Дошло до того, что он наложил на меня проклятие, чтобы никто не мог меня у него отнять. Днём, когда он уходил в город по делам, я была лисицей, а ночью, для него, я становилась человеком.

К горлу подступил ком, глаза защипало, и Мила зажмурилась от ужасных воспоминаний. Ещё никому она этого не рассказывала, даже Лелю.