– Однажды ночью всё зашло слишком далеко. Он решил, что я нашла способ сбрасывать личину лисицы днём, изменяла ему и поэтому ещё не понесла. Потому что… якобы я пью отвар, чтобы не забеременеть от любовника и не раскрыть нашу связь. Если честно, он был так взбешён, что я с трудом понимала, что он говорит. Потом он начал меня бить. Сильнее обычного, сломал мне рёбра и запястье. И тогда я впервые поняла, что могу не выжить. Этой ночью или следующей или через неделю. Я ясно осознала, что рано или поздно он меня убьёт, потому что это будет самый верный способ удержать меня при себе… Не помню, как в моей руке оказался нож… Я била его до тех пор… – Мила сглотнула и провела трясущимися руками по волосам. – До тех пор, пока он не затих. И… наверное… ещё какое-то время после…

Она глубоко вздохнула. Она любила его. Боги, как она его любила! Никогда ещё её сердце не испытывало такой боли, как испытало тогда. Оно окаменело и так и не ожило снова.

– Потом я просто сидела рядом с ним. Умоляла его очнуться… – Мила утёрла слёзы и нервно усмехнулась, посмотрев в потолок. – Он не очнулся, а я вся была перемазана в его крови. И… я не могу себя за это простить. За то, что я натворила… С рассветом я превратилась в лисицу и сбежала. И больше, что бы я ни делала, я не могла стать обратно человеком, до… до недавнего времени.

– Что ты почувствовала тогда… – спросил Дарен, и Мила безошибочно поняла, о чём он спрашивает.

– Боль, страх, горечь, вину и… облегчение. И за это облегчение я ненавижу себя больше всего.

Дарен кивнул, не отрывая от неё полных печали глаз. Он чувствовал то же самое.

– Ты защищалась, – прошептал Дарен и протянул ей руку.

Мила взяла его холодную ладонь в свою.

– Ты тоже. Ты бы погиб, если бы не выпустил медведя. Я это понимаю и не виню тебя, никто не винит.

– Я знаю. Но простить себя сложнее всего, правда?

Мила всхлипнула.

– Ты поэтому обращаешься лисицей? – спросил Дарен. – Наказываешь себя? Думаешь, что недостойна быть человеком, раз отняла чью-то жизнь?

Мила пожала плечами: она и сама не понимала до конца все эти чувства, на которые годами боялась даже взглянуть, убирала в дальний уголок сознания и пряталась от них за лисьей шкурой. Она ненавидела себя.

– Что изменилось? – Дарен говорил почти шёпотом, а его пальцы ласково гладили её ладонь.

– Я… я очень хотела… Я подумала… – Слова давались с трудом, сдавленное слезами горло почти не слушалось. – Я подумала, может быть, моя жизнь чего-то стоит. Если я помогу тебе… я смогу искупить… я вдруг очень захотела жить. По-настоящему жить. Но это… так страшно…