И вот постепенно через деревянный люк, ограничивающий общее помещение катакомб от внешнего мира, стали доноситься голоса, вопли. Звучали барабаны, трубы. Шум усиливался с каждой минутой, но ничего особенно разобрать было невозможно. У лестницы дежурили солдаты: четыре человека, вооруженные алебардами и экипированные в кольчужные накидки. Стоял рядом и полковник Зиррен.

Так продолжалось порядка часа. Участников убедительно просили не покидать основной зал и ожидать. Они это послушно и делали.

Артур Дебелдон без умолку трепался с новообретенным другом о чём попало, но не о турнире. Он рассказывал и про поэзию, и про различные книги, и про девушек (про них более всего), и про еду. Не обошёл он стороной и политику. На этом моменте Адияль резво обрезал диалог. Он напрямую сказал, что устал слушать этот бессмысленные трёп. И тут же спросил нервным тоном:

— Ты знаешь, что сейчас мы, видимо, начнём бои, а по итогу этих боев мы можем погибнуть?

Из его уст это прозвучало парадоксально, ведь он и сам в большей мере не понимал, что и зачем он тут делает. Правда, себе эти вопросы он потому и не задавал.

— Да, я знаю, — сказал уже несколько подбито Дебелдон, — и я хочу погибнуть.

Эти слова подкосили Леонеля. По его телу пробежала дрожь. Он с тяжестью сглотнул слюну.

— Что?! Зачем? Что ты такое говоришь, Артур? — надорванно трепетал Адияль. В глубине души он прочувствовал раскол, будто давняя зашитая рана спешила вновь раскрыться. Он боялся. В лице Дебелдона Адияль видел того, кто смог бы восстановить дыру в его жизни. И знал: если он потеряет и его, то жизнь его рухнет окончательно и бесповоротно. Он не мог себе представить, что наивная голубизна его очей может погаснуть. Голубизна, символизирующая в сердце Адияля яркий солнечный свет, обнажающий до того скрытый ему подземной тьмой простор ярких и насыщенных жизнью долин бытия.

— Посмотри на меня! — резко бросил Леонель, оттолкнув Дебелдона к стене и прижимая его. Другие ребята злобно и с омерзением наблюдали за новой сценой с участием этих двоих. — Пообещай мне, твоему другу и товарищу, сейчас, что ты не погибнешь! Понял? — продолжал он. — Я знаю, тебе было нелегко, но поверь, со мной ты станешь счастливее! Доверься мне! Я ведь тоже совершенно один! И ты это знаешь, чувствуешь — я вижу! И не говори, что нет! Это все равно ложь!

Артур смотрел прямиком в голубые глаза его друга. И был ошарашен, поняв, что в них видит чуть ли не полное отражения себя, — но, если только, более мрачное и серое — ту же боль, обиду, недосказанность. И всё, что было поведано этой ночью ему, находило свои отголоски в этих зрачках — зеркалах сердца.