— Льёт, как из ведра! — воскликнул Ольгерд. — Так и лошади замёрзнут.

— Осталось что-то около двенадцати миль. Может, больше, — отметил Джеймс. — Думаю, стоит у ближайшей деревушки остановиться. Пусть лошади погреются. Да и нам неплохо перекусить.

— Хорошо, — ответил Ольгерд.

Через пару миль показалось поселение. Остановились путники в таверне. Людей было много. Лошадей загнали в конюшни.

— Ну, расскажи, как там, на Игъваре, Джеймс? — поинтересовался Леонель, заказывая у трактирщика рюмку водки.

— Уверен, что хочешь про это?..

— Да. Вы — моя единственная оставшаяся родня. На свете ничего больше этого знать не хочу.

Ольгерд, который, очевидно, уже слышал повесть о скитаниях Джеймса в чужеземьях повернул лицо в сторону окошка, пытаясь спрятать лицо, дабы не выдавать свои эмоции слишком открыто.

— Что ж… Расскажу, что сумею.

До лагеря заключения я добрался еле живым. Там мои увечья попытались залатать. Боль была адская… я видел, как мои раны гноятся… Видел торчащие из моего живота органы. Ничего подобного никому не пожелал бы видеть. Меня стошнило раза три, пока я был в сознании. Но стоило им начать зашивать порез, я тут же отключился. Очнулся уже без боли, но ни встать, ни сесть я не мог. Так провалялся трое суток. И всё из-за сильных травяных снадобий.

Где-то через неделю пребывания в камере я впервые выбрался наружу. Командованию Игъвара нужны были сведения. Я оказался одним из претендентов, которые могли располагать какой-то информацией. Так-то оно и так. Но прогадали суки, что я ребят своих предам, что я Отчизну свою продам. Ни слова не сказал. Затем меня, как и очень многих бесполезных пленных, отправили в «исправительные точки», — я их так назвал — где нас заставляли непосильным трудом добывать ресурсы для армии и населения. С рассвета и до заката пахать на полях — это лишь женщинам и детям; мужчинам — шахты и лесоповалы денно и нощно. Эти нелюди даже своих же отправляли на работы! Свой же народ рабами сотворили!