Ларс дернулся словно от удара хлыстом и, не выдержав, разрыдался. Уткнувшись лицом в ладони, он трясся будто в лихорадке, но Раян уже догадался, причиной тому не чувство вины. Он заметил другие опасные симптомы: нездоровый цвет лица, капельки пота на лбу, натужное дыхание.

— Когда она тебя укусила? Сколько крови выпила? Давай уже, облегчай душу, раз пришел. Или приполз умереть от руки более удачливого соперника?

Магистр не пытался смягчить свои слова. Голос его сочился ядом.

— Я виноват, я очень виноват, и нет мне прощения!

Ларс нашел в себе мужество посмотреть в глаза Раяну.

— Случившееся — достойное наказание за мои грехи. Да, именно я помог Альме воскреснуть. Некогда мы были любовниками.

Гнев удушливой волной поднялся из живота к горлу, сковал его спазмом. Из груди магистра вырвался приглушенный рык. Он метнулся к дивану, на котором сидел бледный Ларс, но на полпути раздумал.

— Ну конечно, уроки, дневник! Идиот как он есть! Она ведь так и написала.

Пальцы сжались в кулак, впились в кожу, оставляя новые шрамы. Боль причиняла не Альма, нет, с ней было кончено, Раян раздирал себе ладони из-за предательства ученика.

Одно дело — подозревать, другое — знать наверняка.

Ларс — единственный человек, который не бросил его, не отвернулся после страшного обвинения. В итоге все оказалось ложью.

— Ты знал, знал об этом асписном втором дневнике?

Раян подошел к столу, рывком открыл верхний ящик и швырнул портрет Альмы на пол. Защитное стекло разлетелось вдребезги, хрусткой крошкой усеяло пол.

— Можешь забрать на память. Спасать тебя я тоже не стану, напрасно пришел каяться.

Руки Раяна подрагивали от бешенства. Им овладело нестерпимо желание разнести все вокруг, сравнять с землей. Темный дар ворочался внутри. Так просто — позволить ему выскользнуть, выплеснуть на Ларса, коттедж, академию свою боль. Однако, стиснув зубы, магистр держался. Главное, переждать острый момент, потом отпустит. Впрочем, это вовсе не обязывало его сохранять ледяное спокойствие.

— Тварь!

Она изменяла ему! И с кем — с любимым учеником!

Магистр запустил в портрет чернильницей и рухнул в кресло. Кипевшая в нем злоба густыми каплями вылилась на пол, оставив после себя зияющую пустоту.

Больно, даже сейчас больно! Он думал: все прошло, чувств давно не осталось, только вот предательство наполнило рот полынным горечью.

— Ленту тоже ты подложил? Ты, больше некому. Мол, заигрался магистр, забыл невесту, пора о ней напомнить.