‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

После завтрака Эветьен как ни в чём не бывало перехватил меня и увёл заниматься.

Магией, конечно.

Тисон не отставал.

В отличие от обширного парка вокруг Эй-Форийи, маленький, продуваемый ветрами кусок набережной не годился для несанкционированных уроков волшебства, поэтому в качестве классной комнаты Эветьен избрал здешнюю библиотеку. Подобной парковой зоне, библиотека столичного дворца основательно уступала загородной «коллеге» и размерами, и количеством книг. Отдельного читального зала нет, основной освещался единственной сферой. Усадив меня за столик и передвинув сферу поближе, Эветьен разложил на столешнице чистые листы желтоватой бумаги и два чёрных грифеля, заточенных с одного конца, и предложил что-нибудь написать. Тисон, державшийся в стороне, но отказавшийся выходить за дверь, посмотрел на брата как на сумасшедшего. Я тоже. Ещё и попыталась высказать своё возмущение одним взглядом. Эветьен безмятежно повторил просьбу и посоветовал Тисону не подсматривать, а то трепетная фрайнэ стесняется.

Убедившись, что Тисон стоит так, чтобы не увидеть написанного, я нерешительно взяла грифель.

Вот тут-то затаилась подстава.

Писала я исключительно на русском. Во всяком случае, собственные мысли на бумаге излагались на родном, я ясно это видела, и переводиться чудесным образом на франский они отчего-то не спешили. Я написала несколько предложений попроще вроде «мама мыла раму», переписала выуженное из недр памяти стихотворение Лермонтова, сохранившееся со времён школьной зубрёжки, и полюбовалась, с каким задумчивым выражением Эветьен рассматривал мои каракули. Затем я всё это читала вслух, правда, стихотворение больше по памяти, чем с листа, ибо почерк был крив до безобразия и слегка выровнялся лишь по прошествии некоторого времени и энного количества строк. По лицу Эветьена поняла – читаю тоже на родном. Однако стоило оторваться от листа и перейти к разговорной речи, как оная мгновенно вернулась к франской. Сама я перехода не замечала в упор и только по уточнениям Эветьена понимала, когда моя речь превращалась для него в нечто диковинное. Тисон и вовсе смотрел на нас как на съезд шаманов, бегающих вокруг с бубнами и периодически бормочущих что-то на неведомом языке.

Эветьен снял с полки первую попавшуюся книгу, и я попробовала переписать абзац оттуда. И снова чудеса – пока я читала, то всё прекрасно понимала, но как только принялась за перепись, то буквы словно мигнули и обратились чужими. Я видела, что одни были похожи на известные мне, а другие нет, и не столько переписывала, сколько старательно выводила незнакомые. Хорошо хоть, не иероглифы, иначе, боюсь, совсем беда была бы.