— Лёгкий и ни к чему не обязывающий сеанс насыщенного секса, как говорили у нас ещё в школьном городке. Отрадная школьная пора, девочки порхали как пушинки одуванчика, перелетая с одного мальчика на другого. Преподаватели не могли нарадоваться на то, что все выходили в широкий мир с чистыми сердцами. А я, ты только представь, вышел оттуда вдобавок и телесно девственным. Любви я хотел… Я стал до жути сентиментален в отрыве от родной почвы, — произнёс он непонятно что и перевода не дал. — Вспомни мои уроки из прошлого, если твой колдун настолько замшелая коряга, у которой отсохло всё, что и способно дарить женщине её законную радость. За послушание я вознагражу тебя по-королевски… — эта манера чередовать слова теми, для которых требовался перевод, была мне отчасти привычна. Но он редко пояснял, что произносил, переходя на родной свой язык, если эмоции выходили из-под контроля.

Он стоял передо мной как пугающая скала, и подчиниться одержимому самцу, унижающему меня через слово, я не могла. Зажмурив глаза, как маленькая, страшась несусветного ужаса, предложенного мне в качестве нездешней любви, я задохнулась, как от чувства падения в ту самую почву, из которой мы все и произрастаем, что ни говори. Так было в детстве, когда я упала туда плашмя лицом от удара в спину со стороны дворовой хулиганки…

— Я не могу… я не буду… — не знаю, как я выглядела, но в данный момент уж точно не питала к нему расположенности. Каким-то рывком я сумела вскочить на ноги и заверещала тем же самым, чужим для самой себя, отчаянно-писклявым голосом, — Ты распущенный тип! Пошёл прочь, скотина! — я действительно не узнавала в нём «волшебника» из того времени, когда я, возможно, и была доверчивой дурёхой, но тот человек всё же стоил доверия. — Всё правильно оценил! Я пока что нищая и одинокая! Только я вовсе не хочу для себя такого приобретения как ты! — и тут я набросилась на него и царапнула его шею, зацепив ухо, вовсе не лаская.

Он быстро сообразил, что его порыв не то, чтобы обесценен, а не совсем к месту, и ловко запрятал доказательство своей очень большой, очень крупной и столь прямо заявляющей о себе «любви». Мне оставалось лишь удивляться, как я вообще-то могла принимать «это» в себя? Да ещё изнемогать до утраты рассудка. Видимо, тут бывает задействована какая-то особая трансформация тела самой женщины в моменты её ответного любовного желания. Или же специфической привычки, как у несчастных продавщиц собственного телесного таинства. По крайней мере, в настоящий момент мне этого точно не хотелось. Я ужаснулась, как бывает лишь у неготовых к тому девственниц и заполыхала вовсе не жаждой погружения в пучину секса, а от стыда за него, за себя, за саму природу человеческих существ.