— Руд… милый… — прошептала я, ощущая себя точно так же, как когда-то стоя с ним рядом возле дома-машины бродячих актёров. Маленькой девушкой, пребывающей в полной зависимости от него. И лучше этой желанной зависимости ничего и не существовало… — Возьми меня на руки…

— Кажется, я знаю, кто там… — хихикнул женский голос.

— Кто? — отозвался мужской голос и добавил уже миролюбиво, видимо, при некотором размышлении, — Да пусть себе совокупляются, раз так припекло. Нам-то что?

— Так это же… госпожа из «Мечты», — произнесла совсем тихо женщина, но я отлично её расслышала.

— Ну и? Она не женщина что ли? Да и работяга, при здравом размышлении, для неё самое то, что и надо. По крайней мере, не разболтает никому. Суки вы все, только строите из себя чистоту небесную, — последнее замечание мужчина добавил весьма добродушным и даже одобрительным тоном. Ему нравилось, что все женщины суки в его определении. И с него спрос в таком случае какой? Мужской голос показался мне отчего-то знакомым.

Никто так и не приблизился. Видимо, морализаторы сообразили, что разгорячённую парочку лучше обойти сторонкой.

— Почему твоя рубашка как у мусорщика? — спросила я, успокоившись и поняв, что незваные свидетели удалились.

— Рубашка? — он таращился на меня, не приходя пока в осмысленное состояние. Он забыл о том, что раздет до пояса. Рубашка валялась у его ног, как и мои нижние штаны, и он топтался по ним своими несуразными ботинками. Этот фасон обуви был у него неизменен всегда.

— Почему как у мусорщика? — он всё же обиделся. — Тончайшая ткань, аристократическая по своему качеству, помялась всего лишь, когда уснул. Ты лучше не тряпку оценивай, а то, что за ней скрыто… — он без всякого стыда приспустил свои штаны…

Даю пояснение. Наши мужчины, трольцы в обозначении землян, носили штаны на эластичном поясе, который легко регулировался в случае необходимости, и не ведали о том крое, что принят на Земле. Всё происходящее воспринималось как глумление надо мной, невозможное разочарование, удар по моим возвышенным представлениям, что хуже был бы лишь удар физический.

Как ни старалась я отвести свои глаза, они приковались к тому, что с таким физическим упоением он мне и продемонстрировал, отлично зная о собственном телесном великолепии и гордясь таким вот символом торжествующего мужества. И не потому, что бы самцом, как Ихэ-Эл. Он считал меня той, кому открыты все его тайны, и сам смысл моего существования в том и состоит, чтобы к этим тайнам быть сопричастной, быть их неотъемлемой частью.

Я не была девственницей, и «юность облетела с кончиков моих ресниц», как выражалась бабушка когда-то. И я уже не светилась, наверное, как лучезарное видение в глазах встречных парней и мужчин. В зеркалах я себе нравилась, а как уж там с мнением окружающих, невнятным оно порой было. Но я слишком долго жила одна. Жила стерильно настолько, что свернула все былые желания, как сворачивают в рулон прекрасную картину, для которой нет места в тесном убогом жилище. И тут было от чего испытать зрительное потрясение, пограничное с мистическим каким-то ужасом.