Зря радовался! Он не знал главного! Он не владел теми сакральными тайнами как та, кого он обзывал больше, чем вкладывал в это хоть какое почтение, жрицей Матери Воды. А я однажды в детстве подслушала бабушкин разговор с одной её заказчицей. Она объясняла той одну из примет, безотказно работающих. Если соединить инициалы жениха и свои в том изделии, в рубашке, в какой избранник переступит порог Храма Надмирного Света, то всю жизнь с ним и проживёшь в неразрывной уже любви. Я и вышила вензель из начальных букв его и своего имени, а потом замаскировала вышивку во внутренней части воротничка рубашки. Теперь никто с ним рядом не войдёт в Храм Надмирного Света и не приблизится к зелёному огню в семейном алтаре, кроме меня! Моя радость по такому поводу выпирала из меня настолько очевидно, что он замолчал, какое-то время удивлённо меня рассматривая, не понимая, чему я так радуюсь? После чего ответно засветился разгорающимися глазами, сминая собственную же игру в охлаждение ко мне.

«Рано или поздно, а ты пойдёшь в этой рубашке со мною в Храм Надмирного Света»! — ликовала я. Ведь я и бабушкину словесную формулу произнесла над рубашкой, о чём этот недотёпа небесный и знать не знал! Что там какая-то иголка против реального волшебства реальной некогда жрицы Матери Воды — моей бабушки… Детская память меня не подвела.

— Тебя в последнее время не видно в городе, — сказала я тихо, пряча свои глаза, — я переживала, всё ли с тобой в порядке. Я и понятия не имела, что ты заболел. Если бы я знала, что Антон твой коллега, то я…

Он взглянул пристально и насуплено, но тут же расплылся в довольной улыбке, — Пришла бы дежурить у постели тяжко больного старого знакомца?

Я молчала, жалея его, представляя, как было ему грустно наедине со своей хворью. Будь я рядом, то не отходила бы от него даже ночью, гладила бы его лоб, сделала бы ему целебные напитки и поила бы его из маминой чашечки…

У меня даже губы задрожали от невозможности выразить ему свою запоздалую озабоченность, — Вот почему важно человеку иметь семью, близких, чтобы не оставаться одному в часы недуга…

— Да я и провалялся-то всего лишь пару дней. Мне болеть противопоказано.

— Что же так долго не было видно…

— Где?

— Нигде…

— А я, знаешь, не страдаю маниакальным синдромом, чтобы тебя преследовать. Я никогда не преследую девушек, поскольку с самой юности у меня была потребность как раз в обратном. Защищаться от женских преследований.

— Скромный же ты парень, — поддела его я, — С самой юности, оказывается, таким был.

— Но, если так и было? К сожалению, тех, кто безмерно дорог, всего-то раз или два возникнет за целую жизнь. Ну, может, и три у кого бывает. Но больше вряд ли. Всё остальное «и лиц пустое мельтешение». Как-то так. А я, к твоему сведению, очень щепетильный человек в этом смысле. К так называемой сомнительной группе жизнелюбов я не принадлежу. Я и женщин, если в обобщающем смысле, не люблю. Я могу любить лишь те уникальные экземпляры, что и нахожу в череде никчемных подобий под искомый образец, — он с лёгкостью перешёл в режим прежнего нашего доверия, и даже голос его смягчился, не так уже сипел.