— Не трогай… не трогай же! Ай-ай!

Тем же ловким приёмом он повторил вчерашнее, но по времени сеанс «насыщенного секса» оказался намного продолжительнее, и у меня появилась возможность не только ощутить, но и понять, что именно этого мне и недоставало больше всего на свете. Я слышала собственные стоны будто со стороны, не веря, что их издаю я, и не имея никакой возможности запретить себе такое вот всеохватное погружение в неподконтрольную разуму стихию. Единственное, что мне мешало, так это моё же платье, задранное выше груди. Подол платья мешал мне дышать, а сильные ритмичные толчки всё не прекращались…

Наконец он застонал, почти зарычал, глуша свой рык и кусая моё скомканное платье. Хорошо, что не меня саму! И возникла непонятная агрессия к человеку, доставляющему мне такое вот, нисколько с разумом не связанное, то ли наслаждение, то ли муку. И то, и другое. Он задирал мои ноги, будто я акробатка. Но на то он и был некогда акробатом. Я никак не могла определиться, что это, реализация любви или недопустимое распутство? И то, и другое. Мне было стыдно, и мне же нравилось всё это.

Я вдруг пожалела ту юную девочку, которой он когда-то сбросил надводные цветы с моста, как кого-то, для меня постороннюю. Жалко её за те мечты и возвышенные представления о том, какой необыкновенной будет любовь, насколько прекрасное будущее ожидает её… Её уже не существовало, как и того акробата — самозванца…

— Ты распоясавшийся бюрократ! — произнесла я страдальчески, — Мало того, что заманил меня в эту тесную ловушку на колёсах, так вдобавок ко всему скомкал моё чудесное платье, причинил ущерб…

— Как я ещё не умер… — пробормотал он, дыша через раз, абсолютно не услышав моих стенаний, — это же что-то… запредельное…ты моё чудо…

И внезапно, нечто вроде запоздалой отдачи, сладкий отзвук его похвалы пронзил меня до самого центра позвоночного столба. Настолько отрадно было ощущать себя источником его острой радости. Я неконтролируемо вцепилась в его шею ноготками. На его же счастье, ногти я стригла коротко, дабы не мешали моей работе с изделиями, а то бы ему не поздоровилось. Как кошка я инстинктивно сжимала и разжимала пальцы, елозя по его шее, по спине, и не желая отпускать от себя. Желая навсегда пропасть в том омуте, где мы с ним то ли слились, то ли развоплотились…

— Кажется, я готов всё повторить… без отрыва… — произнёс он, нешуточно вдавливая меня в сидение машины, и приноравливаясь к повторному сеансу «насыщенного секса». — У меня так было лишь в семнадцать лет… невероятно…

Он перевернул меня на живот, и я… — как опытная особая дева, утратившая счёт таким вот «сеансам», как та самая клятая танцовщица! Существующая лишь как воплощённая и бесперебойная функция полового приложения к мужскому потребителю, — подлаживалась под все его запросы, не веря собственному телу, его прочности, проявившему способности к подобным вывертам, к ощущениям, о наличии которых не подозревала в себе. Острейшее переживание не отменяло чёткой осознанности собственной же низости, вызывая одновременную с оргазмом муку от раздвоения, от разрыва моего, столь гармоничного и тихого, устоявшегося существа. Сшить меня в утраченное единство не удалось бы уже никому. Не существовало таких игл и затейливых реставрационных механизмов.