Он бережно вытер мои слёзы, расправил платье, хотя лучше бы этого и не делал. Только ещё больше его перекрутил. Я шипела и брыкалась как дикая кошка, пока он не усмирил меня тем, что обнял, заставил затихнуть.

— У тебя и темперамент! — восхитился он, — Твой изящный и тихий облик обманчив. Ты как сгусток маленькой шаровой молнии, замаскировавшейся в цветочном бутоне…

Он ещё чего-то плёл, а я, растеряв свою ярость, почти дремала от опустошения и недосыпа. Очень хотелось, чтобы Вильт где-то так и сгинул, споткнулся, упал в канаву, забыл обо мне, а я могла и поспать в машине Рудольфа. И пусть бы Рудольф увёз меня куда угодно…

— Слёзы это сброс твоего нервного напряжения, — он щекотал моё ухо своим голосом, — мы с тобой как монах и монашка, упавшие в сладострастный котёл запретных наслаждений и едва там не утонувшие…

Не поняв и половины из сказанного им, я упивалась его ласковым бормотанием, и мои веки склеивала сладкая дрёма, вызванная мышечной расслабленностью после пережитого шквала страсти…

— Не подумай ничего скверного на мой счёт, — сказал он и достал деньги из валяющегося плаща, того самого, что я сшила ему ещё в столице, — Возьми за причинённый ущерб своему чудесному платью. Да и вообще, купи себе то, что и принесёт тебе маленькую отраду. Мне всё равно некого баловать… а так хочется…

И я взяла, даже не допуская мысль, что веду себя как особая дева. Денег было довольно много. И я вспомнила Гелию с её хищническим опустошением его карманов. И почувствовав на данный миг себя заменой Гелии, я испытала удовольствие, будто не я, а он в моей власти. К тому же, живя в бедности все последние годы, я стала до жути жадной к деньгам.

Успокоившись, я прижалась к нему, ощутив прилив умиротворяющего тепла, желая бесконечно сидеть вот так, с ним рядом…

— Пока этот тролль не соизволит тебя отвезти, куда тебе и надо, можешь продолжить рассказ о своих семейных тайнах, — его слова вытащили меня из дрёмы. Он игриво подул мне на волосы, после чего пригладил их, едва к ним прикасаясь, — Ты моё пушистое чудо вселенское…

— Сразу видно, что ты ласковый отец для своей дочери, — сказала я зачем-то.

— Хотел бы таковым быть. Но она меня не любит.

— Почему же?

— Да уж есть за что… А ты любила своего отца?

— Очень, очень любила!

— Расскажи о нём.

— Нет. Не могу. Могу только про дедушку и бабушку.

— Ну, давай про дедушку.

— Тебе настолько интересно прошлое моей семьи? — спросила я голосом невинной девочки и широко раскрыла свои глаза, зная, как безотказно это на него действует. Даже в своей юности я умело и весьма рассудочно усиливала своими нехитрыми приёмами его волнение. Действовало безотказно. Он начинал плавиться почти зримо. Девушки вовсе не так наивны, как думают порой их обожатели. Подействовало и на этот раз.