Ноли поспешно схватила подаренное украшение и, слегка склонившись, прикоснулась губами к моей руке, — Вашему великодушию нет меры, — сказала она, вспомнив театральную выучку. Так всегда поступали актрисы, когда благодарили своих покровителей за подарки, — Как же вы справедливы, моя госпожа, как же снисходительны даже не к проступкам, а к порокам отдельных ваших служительниц. А я и впредь буду служить вам безупречно!

Эли позеленела, как и её корсет, откуда она вытащила белый бутон, сорванный в цветниках утром, и поднесла к своему мило вздёрнутому носику, скрыв своё смятение, огорчение и страх за обнаружение её же личного воровства. Я сделала небрежный жест в их сторону, давая понять, что в их услугах пока что не нуждаюсь.

Они обе ушли осчастливленные и раздосадованные одновременно. Ноли сияла от внезапного подарка и тайно негодовала, что Эля опять увернулась от порицания. Эля радовалась, что не раскрыли, как она сочла, её очевидную кражу и жалела об утрате столь хорошенькой брошечки.

Впоследствии Ноли всё же продала брошь той же Эле, поскольку не питала любви к драгоценностям, ценя лишь наличные сбережения для покупки себе домика. Видимо, уступила она это искристое украшение за немалые деньги, поскольку Эля с веточкой из самоцветов не расставалась, прикрепляя её то на корсет, то на платье, а при этом вопросительно скашивала на меня глаза, едва я задерживала взгляд на очаровательной птичке. Прикрывала её точёными пальчиками, — а у Эли были и красивые руки к прочим её соблазнам; мол, не сержусь ли я за птичку? Я пренебрежительно отводила взгляд. Таковы и были мои привычные уже будни в моей «Мечте».

И забегая вперёд, скажу, что эту птичку уже спустя время мне передал посланец Латы. Он пояснил, что Лата нашла украшение в опустевшей к тому времени «Мечте». Брошка закатилось в щель на том самом подиуме, где мои девочки демонстрировали мои творческие новинки для жителей «Лучшего города континента». Лату привлек блеск, внезапно озаривший щель, когда луч Ихэ-Олы проник туда. Лата вытянула брошь оттуда и сразу же догадалась, что такая роскошь может быть лишь моей личной и потерянной вещью, потому и нашла повод, чтобы передать.

Брошь — птичка, как ни странно, осталась впоследствии единственной для меня вещественно выраженной памятью о моей «Мечте», о тех днях, о которых я и веду своё повествование. Тем самым и о Вильте, невольном свидетеле наших свиданий с Рудольфом, происходящих где-то на границе общепринятых норм поведения, или же за этой самой границей…. У заколдованной стены.