Я бродила и спотыкалась на ровном месте днём, роняя и теряя всё, что и держала в руках. А моя постель с комом из спутанных простыней была переполнена не утолёнными желаниями и обрывочными неполноценными снами.

В один из утренних моих выездов в столицу, когда я уже почти смирилась с его исчезновением, он и возник внезапно и неожиданно. Но таковым был его стиль и прежде. Вильт вышел из машины и, проходя мимо также вышедшего из своей машины Рудольфа, был им остановлен. Они о чём-то переговорили, после чего Вильт неспешно направился в пункт пропусков. Что испытала я, трудно описать. Это и страх перед возможным спросом за обман, и радость, и неверие в явленное чудо. Поняв, что должна подойти первой, я вылезла из машины и подошла к нему. Я стояла перед ним как нашкодившая девочка-малолетка, как стояла когда-то перед суровой бабушкой, ожидая взбучки, но поделать с собой ничего не могла. Он выглядел хмурым, не выспавшимся, но вовсе не так, как выглядит мужчина после затратной ночи с женщиной. Мне было это невероятно важно, и тут мне оставалось лишь доверять своей интуиции. Интуиция же нашёптывала: он настолько зациклен на мне, что никому, уж тем более особой деве, невозможно заменить меня.

Что касается танцовщицы, то она давно уже разбогатела. Она могла позволить себе иметь, если и не мужа, то постоянного партнёра. Круговерть же из пользователей её услуг являлась прибыльной, а потому и нелёгкой работой, о которой стараются забывать в домашних стенах и в часы досуга. Ни она в Рудольфе, ни он в ней взаимно не нуждались. И даже хуже там всё обстояло, — чёрная и глубокая, как топь, ненависть с её стороны. Абсолютное забвение с его стороны. Полное вытеснение памяти о ней, как о той же вязкой топи, куда он оступился, но откуда вылез.

Стена стала каким-то заколдованным местом наших свиданий, и кто кого подлавливал, я его или он меня, не имело значения. Мы вместе к тому стремились и почему-то не находили выхода из этого странного тупика, бесконечно топчась у этой бесконечно-протяжённой стены. На сей раз мне было необходимо успеть на выставку-продажу, куда мою коллекцию увезли уже заранее Эля и одна из моих сотрудниц в сопровождении охранника, всегда выделяемого для этой цели Инаром Цульфом — нашим соучредителем и властным покровителем из Администрации города.

Над лесом за стеной полыхал ярко-алый, но пока ещё слабо согревающий, утренний свет Ихэ-Олы. Я куталась в лёгкую пелерину, жалея, что не озаботилась более тёплой одеждой. Оглушительное пение птиц, расположившихся от розовеющих макушек деревьев до самых нижних и непроглядно-тёмных пока что ветвей, вовсе не казалось отрадным, как это было в безмятежной моей юности, а раздражающей какофонией, скорее. Будто подчиняясь вложенной в меня программе, я, ощущая озноб от всего сразу, — от нервического волнения, прохлады и недосыпа, ожидала его дальнейших действий. Ни приветствий, ни упрёков, — он деловито распахнул передо мной дверцу своей машины. И я ничуть не возмутилась, а с готовностью влезла туда. Он следом за мной, и дверца захлопнулась.