Он утягивал меня в необоримую тёмную глубину открывшегося колодца, ухватив за сердце, за трепещущие опалённые нервы. Как в том самом сне, когда он являлся ко мне в облике какого-то инфернального существа, подавляя больше, чем внушая нежную ответную страсть. Сама обстановка спешки и очевидной неполноценности такой вот любви плющила мою душу, гасила нежность, стремление к доверию, и я не имела различения, где любовь перетекает в муку. А противостоять не только не было сил, а наоборот, он возбуждал во мне дикое ответное устремление к себе. И я нешуточно начинала ненавидеть его заодно со своей неотменяемой женской и так долго подавляемой природной сутью, сладострастно барахтаясь как глупое насекомое в сахарной паутине, когда сладость переживаемого момента отменяет инстинкт самосохранения, что можно ведь и пропасть!

— Ну, когда же, наконец, мы будем любить в человеческих условиях! — произнесла я жалобно после своих же неконтролируемых вскриков и стонов. Желаемой вершины того, что и есть насущный смысл близости, ради чего женщина и позволяет мужчине вторгаться в своё трепетное и чрезмерно чувствительное нутро, достичь не удалось. Этому препятствовала неподходящая и уже надоевшая обстановка, моё неумение окончательно отбросить стыдливость, совместное с моим же нежеланием отдаться всему с реальной уже бесконтрольностью. Зажатость и невозможность разграничить, то ли это неудобство душевное, то ли физическое, — Я хочу полноценной, настоящей любви!

— Разве я тебе в этом отказываю? — спросил он. — В чём неполноценность?

— Во всём. Если ты не понимаешь, что наши отношения неполноценные, то к чему и объяснять… — я замолчала, наблюдая, как жадно он присосался к моей груди и удивляясь тому, что мне и это уже неприятно. Злость глушила все чувства.

— Похоже, что твоя мама не кормила тебя грудью в своё время, чтобы вволю, — заметила я, — Но в моей груди нет нектара, который с такой жадностью ты пытаешься выцедить из меня!

— Тебе не нравятся мои ласки? — опешил он. — И при чём тут моя мама? А кстати… — он откинулся на спинку сидения, отпустив меня из своих объятий, — У меня было искусственное вскармливание в младенчестве, и моя мама так и не потревожила свою пышную грудь такой вот обременительной работой… — от внезапной обиды он надул губы, будто его, действительно, оторвали от источника насыщения и оставили наполовину голодным. — А вот моя земная жена доходила до оргазма, когда кормила нашего сына грудью…

Упоминание о том, что у него была когда-то семья где-то там, в загадочных глубинах звёздного колодца, откуда он и прибыл, подействовало угнетающе. Учитывая подобный массив его личного опыта, что такое для него я? Случайно залетевшая в его жизненное пространство пылинка? Он вовсе не настолько молод, насколько таковым казался. А значит, и настолько простым, прозрачно-проницаемым для меня, каким тоже порой казался.