Просыпаясь, он приходил в свою пыльную пирамиду-вышку, где давно не спал, и сверху смотрел на кристалл здания, предвкушая своё желанное болеутоляющее средство — замену утраченной Гелии. Представлял, как она под этой хрустальной кровлей работает, бегает, суетиться, спит ночами, видит свои таинственные сны, не ведая о том, что полностью принадлежит ему не только как существо яви, но и со всеми своими сновидениями. Тусклое существование подошло к концу. Прошлое тем ни менее воздвигло незримое, но ощутимое препятствие, мешающее полному и окончательному слиянию уже душ. Она настырно выталкивала его из того незримого, но существующего пространства, что принято называть душой. Она не желала слиться с ним на основании своего полного и безоговорочного растворения в нём. Она не только защищала свою личную автономию, но стремилась навязывать ему и свою волю. Изводя капризами и неподчинением в удобный ему и необходимый момент, стремилась сделать из него законного мужа-тролля. То есть, с общим домашним хозяйством и общей постелью во всякую ночь? Где? У себя в «Мечте» или в жилом корпусе «Зеркального Лабиринта»? При одной мысли об этом всплывали из памяти мордочки жареных кабачков с гранатовыми глазками и креветкой вместо рта. Он с радостью бы их и поел, но тут не произрастали кабачки, а подобие креветок подавали лишь в «Ночной Лиане» как редкостный деликатес.

Они реально уподобились тем странным персонажам, о которых говорится в древней русской сказке, мало детской по своей сути, — журавлю и цапле. Где эти очеловеченные пташки тщетно и уморительно пытались сблизиться, постоянно отталкивая друг друга, чтобы снова и снова брести за примирением, то он к ней, то она к нему…

И тут возник Антон — Антуан, внезапный вдовец двадцати двух лет. И она стала увиваться вокруг, заманивая в свои цветники, мерцая бликами искуснейших тряпочек на себе, ослепляя этим бесстыдным декольте, которого никогда не позволяла себе прежде. Видимо, дамочка тоже вошла в фазу острого сексуального голода и отчаянно приманивала к себе привлекательных охотников до её, скрытого в сердцевине, цветочного нектара. А Антон как тугодумный шмель летал около, но не думал садиться на привлекательный и пахучий цветок. Прекрасно видя всё, Рудольф, а он её никогда не упускал из своего фокуса внимания, свирепел на неё. Сам он не собирался водить вокруг неё птичьих брачных танцев. Но как было заманить к себе? И опять всплыла прошлая горькая злость за отнятую у него, где-то выплеснутую в пустоту, её юность.

И обида за прошлое бегство, отброшенная на время дуновением её пестрых и лёгких одежд, её чистым и не ведающим никакой вины взглядом, вернулась. Она посмела обратить внимание на мальчишку-бегуна в то время, когда тут рядом жил он. Где бы она и была, не будь его? Бродила бы по грязным рынкам, где в земле и пыли на каких-то деревяшках она выбирала себе дешёвые убогие овощи для скудного завтрака — обеда, не имея средств даже на то, чтобы купить свежую рыбину у поставщиков снеди. Но лишь до того времени, когда её точно настиг бы сачок звероподобного ловца Чапоса. Он следил и видел, как жадно она смотрела на рыбку, голодная, а не купила. Боялась, что уже завтра не будет ничего. А он, журавль долгоносый, не подошёл, чтобы обнять, накормить, сделать любимой и счастливой… Ну, вот сделал. Только пригожая «цапля» стала бегать от него, будто и забыла свою же жажду прежней любви.