Уйдя, как и пришёл, невидимкой, не услышанным, никем не замеченным, он даже не подозревал о том, кто поднялся туда же, едва он покинул её…

Сомнительные игры

Она стала приглашать его на террасу под тент, где стояли ажурный столик из легковесного дерева и такие же креслица. Угощала своими напитками, говорила, что они из особых цветов, целебных и дающих силу, и весело щебетала, сливаясь с гомоном и трелью птиц леса. Совала разнообразные вкусности, которые он с удовольствием поедал, и почему-то возникало при этом чувство, что ей жалко дорогих сладостей, молниеносно исчезающих в его жадном рту. Она же выставляет их больше из этикета, желает только разговоров, а не утоления его здорового и молодого аппетита, поскольку следила с сожалением за тем, как опустошается содержимое её очаровательных голубовато-прозрачных тарелочек с золотыми вензелями и милым чьим-то профилем на них. Да невозможно было противостоять их насыщенному аромату, а вкус местных крошечных пирожных оказался поистине неземным. И рука Антона продолжала тянуться к ним, поскольку в городке ЦЭССЭИ таких не выпекали, а ей кто-то привозил разные вкусности из центра столицы. Он был тайный сладкоежка, но стеснялся обнаружить как бы и не мужские качества в столовом отсеке подземного города, где обычно ел с другими космодесантниками. И сладостей, не считая фруктов, там по большому счёту и не имелось. А если выставлялся мармелад, изготавливаемый по рецептуре доктора Франка кухонным многофункциональным роботом в содружестве с дежурными по кухне, то его было мало, и каждому доставалось по несколько долек. Поэтому не только за духовной пищей он стремился на её террасы, но и за лакомствами тоже. Уж очень было вкусно! Невозможно удержать себя. После пробежки же аппетит был просто волчий.

— Ешь, ешь, — говорила она нежным голоском, словно упрашивала забалованного ребёнка, а сама жалела свои лакомства глазами. Креслице было уютным, но таким опасно шатким, что Антон боялся упасть вместе с ним, сломав его, что всегда несколько мешало их гармонии. Она обещала вынести другое, но день приходил, а креслице стояло всё то же. И её память, и она сама, и столик с чашечками, — всё было каким-то полудетским, как и забавные пирожные с белой и взбитой шапочкой, которые она называла «бомбочками» и заказывала себе в столице, а поедая их, пачкала губы, как делают дети. Не вытирала губы, а облизывалась, как кошка. Он смотрел на её точёное личико в обрамлении кукольных в своей яркости волос, на немыслимые шляпки, на синие добрые глаза и не слушал особенно, что она говорит. Иногда смотрел на её влекущую грудь, до которой хотелось дотронуться. Она замечала его взгляды и, стесняясь, набрасывала прозрачную накидку. И хотя безразличия уже не было, что-то удерживало к ней прикоснуться. И он понимал, что, вернее, кто. Венд.