Но металась я вовсе не от предчувствий грядущей расплаты, а от ожидания скорого повторения его сильных объятий, его ласк и его восхищения, смешанных причудливо и с его лёгкой насмешкой надо мной. Даже вознося, он чуточку унижал. Но, видимо, я это и заслужила, раз всё принимала с любовью и покорностью, да ещё и ждала обещанной награды.

Скоро я её и получила, такую же убийственно раздвоенную на две не складывающиеся друг с другом половины. Краткого счастья и длинного нескончаемого горя. И эту вторую, тёмную половину, я заслужила гораздо больше, чем первую, пронзительно-радостную и тут же утраченную на годы тоски своего бесполого дальнейшего существования.

Девять лет одиночества, лучшие годы юности и первой молодости прошли как во сне. Был тот сон ярко и душисто раскрашен, но мои чувства там не жили. Глаза скользили, как по плоскости экрана, улавливая обманные голографические образы без вкуса и запаха. Мозг наполнялся отвлечёнными понятиями, а тело спало… Но я забегаю вперёд.

Моё детство продолжало пока что жить во мне, хотя оно уже и смещалось куда-то за край моего зрительного поля, становясь расплывчатым, пусть и красочно-ярким, как некачественная голография, правда в то время я и понятия не имела о том, что это такое голография.

Воспоминания о милом детстве — не утешение

Воспоминания о милом детстве — не утешение

Я вдруг начала думать о маме, о её короткой и неудачной в целом жизни. Ведь она, оставшись молодой вдовой, и сама вскоре сгинула в небытии. Во мне ожил тот день, когда я последний раз прижималась к её милому телу. Когда вдыхала её родной и мягкий аромат, почти вкусный и успокаивающий всегда. Никуда не исчезнувший из памяти до сих пор. Помнила ощущение от её пальцев, перебирающих мои волосы, жалеющих за то, что пришлось мне натерпеться от гнева бабушки из-за погубленного платья.

После того вечера, как мама ушла в походных ботинках и с походным же баулом, так и не дождавшись её, встревоженная бабушка повторно уехала на поезде в провинцию к Тон-Ату. Я осталась с Нэилем. Он рассеянно бродил по нашим маленьким комнатам, подходил к зеркалу, задумчиво глядя в него и горделиво при этом приосаниваясь, напуская на себя мужественный прищур, как делал Реги-Мон. Но его синие глаза не были глазами Реги-Мона, и он ничуть на него не походил. Светловолосый, с удлинённым светлым лицом, высокий и гибкий по-мальчишески. Я следила за ним, таскаясь по его пятам и зля его. Ему хотелось уйти, он садился на подоконник в нишу окна и свистел, кого-то узнав. Потом ушёл, и я выбралась уже по лестнице следом, отправившись на лужайку. Между двух старых лаковых деревьев с густой, розовеющей листвой была прибита толстая доска, отполированная задами тех, кто там сидел вот уже не один год подряд, — и дети, и старики, и молодёжь по вечерам. Я стала играть на этой скамье, принеся туда свою нарядную, как дочь Надмирного Отца куклу в платье, сшитом из маминого шедевра и политого моими слезами. Соседская девушка, вешающая бельё в нашем обширном дворе, с интересом подошла ко мне и стала теребить куклу, удивляясь роскоши материи и моей работе. Подошла и завистливая Азира. Она села на край, лохматая с утра, взъерошенная как вороватая птица, кося якобы незаинтересованным глазом на мою куклу. Если бы не присутствие девушки, она бы выхватила куклу и убежала. Ищи её потом в полутёмных и запутанных недрах их длинного дома. Там было много мест для укрытия краденных наших с Элей игрушек, что она и делала. Бабушка же никогда не ходила разбираться по пустякам, уверяя, что купит мне другую игрушку. Но кукол выносить не велела. Они были дорогие, и я самовольничала, пользуясь её отсутствием. Несмотря на свою бедность, отсутствие собственных кукол, Азира поняла тогда, что я отдала ей самую старую и ненужную мне куклу, поэтому она и приговорила её к лютой казни, вымещая на ней свою детскую ненависть ко мне. Я была олицетворением несправедливости этого мира для неё.