Я вздохнула. Была ли бабушка когда-то моделью для искусного мастера, или то была её выдумка, но девушка больше напоминала маму, какой я представляла её себе. Любуясь ею, я даже забыла на миг о себе самой. Впоследствии в череде событий куколка пропала неизвестно где. Кто-то утащил её из нашего, временно оставленного на сбережение соседям, добра. Мои игровые куклы так и продолжали таращиться из коробок, куда их сунули, как и мало нужные уже принадлежности для рукоделия. Всё было на месте, а красавица исчезла. Мать Эли, вернувшаяся из глухой провинции, где её с трудом разыскали, успела усохнуть телом и подурнеть лицом на бескрайних плантациях овощей, как раз и следила за нашим имуществом, пока мы отсутствовали с бабушкой. Но на вопрос, где же уникальная красавица? Она пожимала плечами. Разбилась, мол. Бывает. Очень непрочное изделие.

Иногда девушка с оленем снится мне в снах, мерцает радужными бутонами и лепестками на сине-зелёном подоле даже спустя годы и годы, и я вспоминаю отчётливо все мельчайшие детали её фантастического одеяния. Я протягиваю к ней руки, а она исчезает с неумолимостью в измерениях, к которым невозможно прикоснуться физически. А вот свою маму я помню смутно. Хотя в год её исчезновения было мне десять лет. Получается, что память умирает в нас уже тогда, когда сами мы продолжаем жить? И почему неодушевлённые предметы, детские игрушки, мелочи быта помнятся порой чётко, в то время как родные и просто дорогие, но утраченные лица ускользают при попытке их приблизить и рассмотреть своим внутренним зрением? Как будто уходя навсегда, люди забирают с собой и подробности своего некогда живого облика.

Не знаю, кто как, а я не люблю просматривать изображения людей из своего прошлого, оставленные на информационных носителях. Как будто это какая-то подмена, муляж жизни. Да так оно и есть. Там нет подлинного света, живого дыхания. Внутри же нас хотя и частично, как туманный шлейф, это остаётся, а на сохранившемся и чётком, подвижном изображении душа отсутствует. На Паралее времени моего там проживания подвижных изображений близких людей не имел никто.

Не добрав положенных часов сна, я свалилась на узкую постель и замерла, желая только одного, продолжения того, что началось, не завершившись. И губы, вкусившие запретных, как мне казалось недавно, ласк, горели как обожжённые и вовсе не от стыда. И не было во мне никакого раскаяния. Наклон русла судьбы вызвал сумасшедшее течение, пену и устремление, завертевшее меня в водоворот. И она, эта гудящая опасным и глубинным напряжением сила, несла меня к неумолимой развязке впереди. Как к водопаду, который и обрушит меня глупой головой о беспощадные камни судьбы…