Всю ночь я балансировала на грани какого-то умственного расстройства от всего того, что так быстро на меня обрушилось. Чувствовала ли я себя оскверненной этими, как он называл их, «играми»? Ничуть. Моё тело жило, оказывается, по другим законам, отличным от моих представлений, они мало соответствовали привитым нормам кодекса поведения в нашей среде. В какой? Той промежуточной, не бедняцкой совсем-то уж, но и не аристократической, если мы и рядом уже не стояли с аристократами. В среднем сословии, так, наверное, можно говорить. Хотя правила были одни на всех. Жестокие и всеми нарушаемые.

Бабушка учила меня всё пропускать через свою душу, любое действие, но была ли ему нужна моя душа? И как это было возможно отвергать душой и жадно принимать телом одновременно? Испытывать острый стыд и всё равно желать того, что этот стыд возбуждает? Я не могла спросить об этом никого, даже Тон-Ата. Раскрыть ему своё падение, свою горячечную готовность ко всему, чего хотел Рудольф. Содрогание и стыд, страх и наслаждение, желание бесконечного уже повторения и стремления к большему, главному, вот что сотрясало меня всю.

Я растерянно смотрела в огромное отполированное зеркало на стене, ища перемены в своём лице. Я казалась себе маленькой и какой-то повреждённой. Или отражение старинного зеркала было неверным? Вдруг все заметят, все поймут, что я стала другая, что я уже падаю, уже падшая? Будь здесь сейчас Ифиса, она бы точно обо всём догадалась. Она и вчера что-то заподозрила, изучая сброшенное ночное платье и моё голое тело. И этот её разговор о Рудольфе, когда она заглядывала в глаза мне при этом, будто вопрошала о том, о чём догадалась. Она всё слонялась вчера по спальне, словно что искала, что могло бы ей подтвердить её подозрения. Но что и Ифиса? Что она?

Зеркало показало моё отражённое лицо, слегка осунувшееся от недосыпа. В целом же вид мой как был кукольно-глупый, так и остался таким же для внешнего наблюдателя. Только я сама видела смятение души, плескающееся в моих зрачках. Душа, оказывается, тоже принимала во всём участие, в этих играх, как я не обольщалась на её счет. И она-то и хотела повторения всего, волоча за собою и тело к тому, кто дал новые ощущения и плохо пока вмещаемые чувства. Душа горела от раскалённого клейма, задавшего моей любви форму личной раздвоенности того, кто этим клеймом и владел. Я стремилась к уже утраченному мирному единению всех своих чувств и устремлений, но некое незримое безжалостное лезвие меня разрезало пополам, и отныне одна моя половина не желала совмещаться с другой.