Надо было всё рассказать Нэилю, Гелии, но как? Если бы я это сделала тогда, я бы уберегла их от трагедии. И Тон-Ату я не могла признаться, он бы вытянул из меня все подробности, почему я предала подругу и родного брата, как это произошло? Рассказать же ему о том, что происходило, и какая перемена во мне, я не могла. И Рудольфу я хотела верить, что ради любви ко мне, он не причинит вреда тем, кто мне дорог. И эти метания убивали всю радость пробудившейся во мне любви, если это была любовь. Но что тогда?

Внутри всё рвалось с треском, но внешне это выражалось в моём бесцельном шатании из комнаты в комнату. Я не понимала причину упадка своего настроения, как будто я реально грохнулась на пыльную площадь после того, как зависала вместе с ним на летающей платформе в небесной оторванности от привычного мира.

— Что впереди? — спросила я у своего отражения, — и ты ли это, кого бабушка называет «невинным сердечком»? — А «невинное сердечко» заходилось не только от пережитых ночных ласк с фальшивым акробатом в самом настоящем фургоне бродячих актёров. И оно совсем не понимало, не чувствовало, что он вошёл в мою душевную плоть столь же твёрдо и яростно, как сделает это вскоре и с моим телом, завладев мною окончательно. И где было всеведение, якобы всегда и всё предчувствующего сердца, какое обычно ему и приписывают?

Побродив бесцельно по комнатам, уже не таким уютным как в детстве, опустошенным дальнейшими годами бедности после мамы, я проскользнула в свою спальню, благо бабушки не было в доме. Тут было мне везение. Ведь бабушка могла и вернуться. Она же не сообщала о своих возвращениях домой. Приходила, когда считала нужным, и уходила также. Объяснения о том, что я ночевала у Гелии, мало что значили для бабушки. Она запрещала мне там оставаться. Считала, что там порочная атмосфера, способная навредить моему «невинному сердечку». «Чего ты шьёшь для этих потаскух? Шей лучше простым девушкам и женщинам из нашего квартала. Как я когда-то». — говорила бабушка.

Нэиль всегда возражал бабушке, — Ещё чего! Шить им. Разве она родилась со всеми своими талантами ради того, чтобы обшивать простонародную и недоразвитую толпу?

— Молчи уж, аристократ без поместий и статуса! — грубила ему бабушка.

— К чему мне эти никчемные поместья и какой-то там статус, — ответил он спокойно и надменно. — У меня будет подлинная власть над всей Паралеей. — Он расправил плечи, поднимал кверху подбородок и, великолепный блистательно молодой, смотрел в ту будущую реальность, которая лично для него уже не реализуется никогда…