– Мой дорогой, мой дорогой, мой Дикки, – раздался голос, который она узнала, – голос, который она слышала, пробираясь сквозь сумрак студии Уайтхолла на втором этаже. Голос принадлежал лицу, пораженному разложением, ухмылке скелета, взгляду трупа. – Ты оставил меня дома. Ты знаешь, как я презираю, когда меня оставляют дома.

«Ах, – пробормотало нечто в ее венах. – Мои собратья».

По комнате пронеслось шарканье. Это был звук теней, перебегающих из одного угла в другой. Это был скрежет чего-то неестественного, волочащегося по камню.

– Убирайся, – услышала Делейн приказ Уайтхолла. – Я тебя не приглашал.

– Я иду туда же, куда и ты, старый друг. Ты, я и мы.

Свечи разом вспыхнули, пламя взметнулось ввысь. Это повергло комнату сначала в яркий контраст, а затем в хаос.

Освещенный снизу, Уайтхолл внезапно показался скелетом, впадины его были погружены в тень, рот был открыт от ужаса.

На стене загорелось первое из имен.

«Я считаю, – пропел зверь в ее костях, – что нам пора завершить эту главу».

51

51

Эрик Хейс никогда не интересовался бессмертием. Он никогда не стремился обмануть загробную жизнь. Он жил вполне нормальной жизнью. В его доме не разрешали смотреть фильмы ужасов. Никаких видеоигр, никаких историй о привидениях. Его заставляли чистить зубы и ложиться спать в разумное время. Каждый вечер он читал молитвы, как учила его бабушка. Он получал хорошие оценки в школе. У него была хорошая компания друзей. Он играл защитником в футбольной команде своей средней школы, пока в младшем классе не попал в такое ужасное столкновение в середине игры, что попал в больницу с травмой позвоночника, из-за которой не мог ходить несколько недель.

– ДжиДжи говорит, что ты видел Иисуса, – пропела ему сестра, когда он проснулся. Она сидела на краю его кровати, маленькие ножки пинались, волосы были уложены бантиком, толстая голова ее любимого медвежонка покоилась на выпирающем животе. – Я слышала, как она сказала твоему тренеру, что тебе больше нельзя играть.

У него было несколько встреч с сверхъестественным. Однажды, когда ему было одиннадцать лет, бабушка застала его и сестру за спиритической доской и так сильно ударила его по костяшкам пальцев, что у него несколько часов болела рука.

– Это зло, – сказала она мягким, непоколебимым тоном, каким она говорила все вещи. – Вон. Я не потерплю этого в своем доме.

Он вырос, посещая церковь. Не страстно, но послушно. Каждое воскресенье он бесплодно пытался уместить свои быстро вытягивающиеся конечности на слишком тонкой деревянной скамье. Голова опущена, Библия открыта, пуговицы на клетчатой рубашке застегнуты так близко к горлу, что он был уверен: бабушка хотела задушить его. Он открывал рот вместе с остальными прихожанами, когда они пели гимны. Упираясь локтем в бабушкин бок, он бормотал слова доксологии: