Что мешало избавиться от девчонки еще в школе, она ведь чувствовала как разит от мелкой дряни. Ждала команды «фас», боялась действовать напрямую, без указаний? Или ждала сладкого часа, когда станет настолько сильна, чтобы раздавить это мерзкое пятно, не оставив следа. А может быть просто знала, что не ей решать кому жить, и кого наказывать. Знала, что она лишь инструмент в чужих руках. Так ли святы эти руки, раз утаивают истину, скрывают причины, не договаривают, лукавят. Раньше мать никогда так не делала, раньше Зоя была уверена в том, что знает абсолютно все и поступает правильно. Какие секреты могут быть у безродной слабой, к тому же неопытной ведьмы? Таких устраняют в два щелчка пальцев, просто по дороге, без лишних вопросов.

Зоя переворачивается на спину. Холодный шершавый пол царапает спину. Сейчас должно быть полночь. Холодный свет луны слабо просачивается каплями в узкую щель под потолком. Она трет тыльной стороной ладони глаза, чтобы убедиться, что свет этот ей не чудится.

Щелчок. Второй.

Рыжая голова резко поднимается с места. В этот час никто не должен приходить. Неужели выпустят. Сейчас? Нет. Еще минуту кто-то старательно перещелкивает замок, пока дверь наконец не поддается. Темный силуэт в проеме беззвучно запирает за собой дверь и приближается к забившейся в угол рыжей девчонке. Она готова уже бросится в атаку, но ее прерывает знакомый, избавляющий от боли в груди голос.

— Тише! Это я! Я! Мирон, узнаешь?

— Что ты тут делаешь?! — нервно вырывается из ее горла.

— Не кричи! Я пришел за тобой…

Мирон присаживается на корточки, выуживает из-за пазухи маленький фонарик. Сначала освещает стены карцера. Медленно переводит свет на лицо Зои. Рука неестественно содрогается. Странно и ужасающе видеть ее в таком виде. Побитое лицо, кровоподтеки, заживающие ссадины, отекшие болезненные синие глаза. Кажется, где не коснись ее светом, везде будут побои. Вот она обратная сторона ее силы. Источник и свидетельство ее слабости.

— Боги, что с тобой сделали… Как… Она же твоя мать… — Мирон, сам не осознавая того, тянется к изувеченному лицу, пытаясь его погладить, утешить, забрать ее боль.

Зоя никогда раньше не испытывала к себе и капли жалости, но под этими тонущими в темноте, потерянными и напуганными глазами, ей вдруг хочется съежиться и забыться, раствориться в нем и попросить еще. За это чувство ей стыдно, ненависть волной накатывает, застилает пеленой, заставляет отстраниться и ударить руку, дарующие ей понимание, которого не было никогда. От этого удара Мирон приходит в себя, вспоминает кого видит перед собой и его лицо снова становится непроницаемым и холодным.