У нас с Риссой были непростые отношения, бравшие начало из многолетней обиды. Но… я ее понимаю. Она пользовалась своим острым умом, довела до совершенства навыки соблазна, научилась добиваться успеха в мире мужчин, а потом захотела проложить себе новый путь, пойдя на все, чтобы защитить себя и получить желаемое.

Я это уважала. А в отношении наложниц уважение – последнее, что может даровать им общество.

Наложницы удовлетворяют чужие желания, чувственные влечения. Они играют и доставляют удовольствие, реализуя потребность иных, получая богатство и ощущение собственной власти.

А что потом? Люди презирают это ремесло. Называют его греховным, порочным. Они подавляют его. Заявляют, что наложницы – жалкие и мерзкие низы общества, пустое место в сложившейся иерархии. Вот только вдали от чужих глаз эти же люди ждут удовлетворения своих желаний и потребностей. Ждут, что им доставят удовольствие и блаженство.

И все же жизнь наложницы ничего не стоит.

Она всего лишь наложница.

Словно это делало ее пустым местом. Словно она настолько ниже их, что даже ее смерть не имела значения.

Но Рисса имела для меня значение.

Хотела бы я рассказать ей об этом. Тогда в саду, когда она сжала мою руку в редком проявлении доброты, я должна была сжать ее ладонь сильнее. Потому что Рисса была сильной и умной, а еще – достойной новой жизни, о которой мечтала. Той, которой она так стремилась достичь, а теперь никогда ее не обретет. А все из-за меня. Потому что я попросила ее прогуляться со мной.

Слезы градом стекают по щекам, словно мое горе непосильно. Мне будто сдавило сердце, и не знаю, долго ли я буду оплакивать ее, но надеюсь, я буду не единственной. Да, она была наложницей, вместе с тем обладала многими другими качествами, но это не означало, что она была не достойна жизни.

Когда мои слезы останавливаются, я чувствую себя выдохшейся. Не знаю, то ли дело в моем горе, то ли это последствия того дурмана, но все мое тело трясется. Должно быть, они продержали меня без сознания несколько дней, чтобы добраться до Второго королевства. Мысль, что я оказалась в таком уязвимом положении перед ними, вызывает у меня дрожь.

Возможно, я не была здесь более десяти лет, но помню эту жару. Помню песок, который будто лип ко мне, помню, как путешествовала по дюнам, как меня обдувал грубый ветер и прожигало солнце.

Забавно, что, когда я впервые здесь очутилась, из моей спины только начали расти ленты.

Они прорастали с такой болью…

Тогда я ненавидела их, но сейчас все бы отдала, чтобы они вернулись.

Я рассеянно вожу пальцами по пустой спине, где теперь только гладкая кожа.