Теперь она могла надеяться лишь на Корка и на Корнеля. Но эта последняя надежда была очень слабой. Сторожа объяснили ей это, запирая дверь камеры. Никому никогда не удавалось бежать из венецианских застенков. Узкая бойница пропускала ровно столько воздуха, чтобы заключенный мог выжить. Справа от нее был желобок, по которому вода стекала в миску, выдолбленную прямо в полу. Чтобы напиться, приходилось из нее лакать. Мери ничего не хотела видеть, она заставила себя сосредоточиться все на том же вопросе. Одном-единственном вопросе, который поможет ей продержаться. Рано или поздно Эмма придет. Хотя бы для того, чтобы забрать нефритовый «глаз» — она-то считает, будто подвеска все еще хранится у Мери. Как хорошо, что она отдала ее Форбену. Пусть Эмма делает, что хочет. Как бы она ни старалась, Мери все равно не даст горю сломить себя. Она не даст врагу возможности наслаждаться зрелищем своих страданий. Перед Эммой де Мортфонтен будет стена — гладкая, без единой трещинки, скрепленная фатализмом и ненавистью. И если после этого ей, Мери, придется умереть, она сделает это так же, как Никлаус. Бесстрашно. Достойно.

* * *

Корк явился к Корнелю на следующий день около полудня — осунувшийся, с измученными глазами.

— Наконец-то! — такими словами встретил его Корнель, истерзанный душевной болью и нетерпением. — Я уже извелся от ожидания. Мери бросили в тюрьму и будут судить!

— Знаю. В городе только об этом и говорят. Огонь дошел до военного порта. Пожар с таким трудом погасили…

— Надо действовать! И быстро!

— Балетти жив.

Корнель замер. Только сейчас, услышав эту новость, он наконец заметил, в каком виде одежда Клемента, и ощутил зловоние, которое от нее исходило. Корк, довольный тем, что ему все-таки удалось привлечь внимание Корнеля, между тем продолжал:

— Вернее было бы сказать, что он находится между жизнью и смертью — сильно обгорел, обе ноги прострелены, и он все еще без сознания.

— Ты нашел его в подземелье?

— Не знаю, как он мог в таком состоянии попасть в подземный ход, — растерянно покачал головой Корк. — Он не должен был там оказаться. Монахи, которым я поручил о нем заботиться, ничего не понимают.

— Ты думаешь о его предполагаемом бессмертии? — спросил Корнель, на этот раз — без малейшей насмешки.

— Я вообще ни о чем не думаю. Я рассказываю, как обстоит дело, и это все.

— Что ты собираешься делать теперь?

— То, что он хотел бы, чтобы я сделал. То, чего ждешь от меня и ты. Спасти Мери.

Корнель только вздохнул:

— Эту тюрьму охраняют лучше, чем Бастилию. Не знаю, как ее оттуда вызволить, я всю ночь ломал над этим голову.