Его скрипучий голос звонко облетает все стены квартиры. Ужасно. И ни в какой из комнат не спрятаться. Надо ли бежать от действительности, с которой Таня не делала ничего? Она не могла ничего исправить. От каждого слова страшно. Не могла…

– Он сам виноват, понимаешь, сам, и если кто-то не научил его вовремя останавливаться, не мои проблемы.

Таня сжала уши. Спряталась в ванной, но даже туда долетали оправдания танцора. Проблемы? У Лёши не бывает других кроме своих.

– Какой же ты мерзкий. Поверить не могу, что так спокойно говоришь о смерти этого парня, – она вернулась на кухню, – Ты прогуливал репетиции ради своих любовников, находил их сам и один из них сегодня умер от передоза. И теперь говоришь, что он сам в этом виноват… Боже мой, в тебе есть хоть что-то от человека?

Танцор встал и подошёл к Тане вплотную. Низко присел перед ней, уперев руки в колёса и наклонил голову вправо. Хотел послушать, что она скажет вот так, в миллиметрах пяти от его глаз. И в сантиметре от кулака в нос.

– А знаешь, кто виноват? Всё это ты. Ты, которая должна была быть опорой, поддержкой, стала главным судьёй всей моей жизни.

В глазах танцора разрасталась дыра. Промежуток, через который сочилась ненависть. Презрение.

– Есть ли в тебе человеческое, когда ты слова доброго не скажешь мне по собственной воле, а? А есть ли человеческое в людях, которые запинать за то, что я гей готовы? Есть, скажи мне? – он наклонялся ниже, ниже, пока тёмно синие глаза не оказались на уровне её глаз, а губы у самых губ, почти вплотную. Всё хотел вложить слова в голову Тани и донести их так, как сказал. Вбить гвоздём.

– Ты никакого слова сказать мне не даёшь. Добрая воля? Я скажу, а ты ударишь. Правду скажу. А ты всё равно ударишь. И всем, Лёша, всем было всегда всё равно кто какой ориентации. Пока ты хочешь, чтобы они знали, кто ты такой, они будут тебя уничтожать. Ты сам себя не любишь, какой любви и уважения ты ждёшь от других? Они не могут видеть тебя хорошим.

И в голубых глазах за всеми прикрытиями была заметна паника. Ещё вчера Лёша с этим парнем был в одной постели. Подвозил его на занятия, целовал на прощание, получал удовольствие от его рук на бёдрах. Теперь его нет. И всегда он сам просил – "покажи мне, что такое секс под кайфом". Теперь не попросит. Таких как он было много. Но они были и есть, а его больше нет. И они продолжают мелькать перед глазами в театре, училище, в ресторанах. А его больше не будет, нигде. Заметно нижняя губа задрожала. Виновен, но всегда страшно сказать это самому себе. Признать преступление. Мальчик Лёша не мог… Не мог…