А Ксана с удивлением думала о том, как сильно повзрослели всего за полгода ее дети, по которым она очень сильно соскучилась. И сможет ли она теперь наладить с ними отношения, в которых больше не будет чувств вины и обиды? Останется только гордость собой и ожидание счастливого будущего, потому что другого будущего у них уже не будет.

…Коктебель встретил их мягким вечером, запахами моря и водорослей, цветущими сливами и абрикосами. Притихший дом был чуть настороженным, будто не ожидал такого скорого возвращения хозяина, но Родион распахнул окна, впустил свежий воздух, всколыхнувший занавески, и сразу стало свежо. Он повернулся к Александре, обнял, прижался к ней всем своим возбужденным горячим телом, но не стал долго ждать, сразу повел в спальню, быстро раздел и уложил в чистую постель, лег рядом.

– Давай пока просто полежим, я боюсь, – он потрогал сухими губами ее розовое ушко.

– Я соскучилась, – Ксана повернулась к нему спиной, прижалась, положила его ладонь себе на грудь. – Не бойся, наше тело мудрое, оно само знает, как ему лучше.

Родион погладил ее живот, бедра, опустил руку туда, где все сделалось влажным и горячим. Скоро они стали единым целым, и эта удивительная обоюдная целостность после долгой разлуки окончательно уничтожила последние остатки тревоги и сомнений. Родиону показалось, что отныне он навсегда стал частью этой удивительной женщины, носившей его ребенка. Его наэлектризованная, слишком чувствительная кожа, давно горевшая пламенем желания, рядом с ее телом становилась не такой болезненной, будто Ксана единственная могла погасить этот измучивший его жар. Ее руки переплелись с его руками, нежные маленькие ступни касались его лодыжек, и эти прикосновения были самыми лучшими ощущениями за всю жизнь.

Ксана уснула в его руках сразу, словно измученный долгой насыщенной прогулкой ребенок, а он не мог спать и долго лежал, вслушиваясь в ее дыхание, ощущая запах волос, чуть касаясь губами кожи виска. Он был в раю и хотел, чтобы время остановилось. Но оно было неумолимо – в открытые окна уже заглядывала ночь, чуть лукаво подмигивая звездами. Это означало, что надо готовить ужин. Он осторожно высвободил руку, Ксана глубоко вздохнула, улыбнулась во сне, повернулась на бок.

– Все будет хорошо, любимая, – он включил ночник, поцеловал ее висок с пульсирующей фиолетовой жилкой и отправился на кухню.

У него теперь их было двое, и обеих (или обоих?) нужно было, как следует, накормить. Теперь это была его главная обязанность, и он принялся за ее исполнение с полной ответственностью – так, как когда-то в прошлой жизни, когда готовился к заседаниям совета директоров.