Когда наступила очередная пауза, директор подошел к роялю. Зоечка воинственно поправила очки, приготовившись защищаться, Антон густо покраснел и отступил за поднятую крышку рояля. Директор посмотрел на него смеющимися глазами.

– Как вас зовут, молодой человек?

– А-антон. К-коваленко, – от страха он начал заикаться.

– Перед публикой выступали?

– Н-нет.

– Выступал, просто он стесняется, – Зоечка смело вступилась, приготовившись защищать Антона.

– Ну, ладно-ладно, репетируйте. Я выпишу вам пропуск, – и директор, чуть поклонившись Антону, вышел из зала.

– Ф-фу-уу. Кто это был, Зойка?

– Наш директор. Ладно, поехали. Все хорошо.

И они продолжили репетицию.

Через месяц, на предварительном прослушивании, пожилая скрипачка Ферзие Ришатовна в пух и прах разгромила исполнение Антона, назвав его «вольным стилем», попирающим все академические правила.

– Так играть нельзя, это насилие над нашей музыкальной историей, какие-то личные вариации и амбиции, никому не нужные, – она воинственно обратилась к Антону, сидящему в дальнем углу, – вы не композитор, молодой человек, что вы себе позволяете в стенах такого уважаемого музыкального училища?

Она привела и другие весомые аргументы – исполнитель не имеет отношения к их учебному заведению, да еще и приехал из Николаева. Что она имела ввиду, когда обмолвилась по поводу родного города Антона, никто так и не понял. Члены комиссии аккуратно обошли «горячую» тему и стали обсуждать «вольный стиль», мнения разделились. К счастью, последнее слово всегда оставалось за Владимиром Петровичем.

– Ну, нашим студентам не вредно будет послушать именно такое исполнение, тем более, что Коваленко будет выступать как гость. К тому же я более чем уверен, что вариаций не будет, верно? – он внимательно посмотрел в сторону Антона, который нервно теребил в руках бумажный листок.

Виновник споров в ответ кивнул и густо покраснел.

Через неделю Антон и Зоя вышли на концертную сцену перед залом на полторы тысячи мест, который был забит до отказа – это был первый отчетный концерт в российском Крыму, приехало телевиденье, журналисты. В проходах стояли камеры и микрофоны. Не было в первом ряду ни отца, ни матери, ни братьев, но Антон исполнял сложнейшую сонату Грига так, будто они там присутствовали – родные, любимые, никогда не обидевшие его ни единым словом. Наверное, в каком-то параллельном мире так и было, поэтому он играл для своей потерянной семьи – такой, какой хотел бы ее видеть, и какой у него никогда не будет. Это был протест против несправедливости и одновременно полное прощение, смирение перед судьбой, восхищение жизнью, подарившей ему Зою и возможность снова играть.