Проснувшись, Гена запаниковал – он решил, что находится в Донецке и пропустил время выезда через блокпост, начал скандалить, требовать Марьяну. К счастью, дежурный врач оказался понятливым, бойцов с посттравматическим синдромом наблюдал неоднократно, поэтому довольно быстро вывел Гену из шокового состояния, спокойно объяснил ситуацию, напоил кофе. Гена остыл и расслабился.

Всю неделю он ночевал в машине на стоянке перед больницей, и каждый день врачи категорически отказывались пускать его к ней в реанимацию. Он был уверен, что от него скрывают ее смерть, но ничего сделать не мог – ответ был один: «Операция прошла успешно, но больная крайне истощена, находится в медикаментозном сне. Состояние стабильное, ждите». И он ждал, почти обезумев от горя. Когда Марьяну перевели в палату интенсивной терапии, Гена, еще не веря себе, медленно поднялся на этаж, надел халат и бахилы, торжественно вошел в палату и сел на стул. Потом не выдержал, обнял ее худенькое невесомое тело и громко разрыдался. Успокоился он только тогда, когда почувствовал, что она трогает слабой рукой его затылок. Он отпустил ее.

– Генчик, почему ты плачешь?

– Это от радости, моя козочка.

Нет, ничего не осталось от той Марьяны, которую он сначала так яростно ненавидел и которую потом так страстно, до умопомрачения, желал. Но до конца своей жизни он готов был теперь выхаживать ее, даже если она не сможет ходить – только бы она жила, только бы смотрела на него своими внимательными серыми глазами, в память о том неземном счастье, которое он успел с ней пережить.

Он стал проводить в палате все время, даже когда она засыпала, ухаживал за ней, как за собственным ребенком, кормил, купал, переодевал в чистую одежду, натирал кремом сухую кожу ступней, читал книги. Они много разговаривали – о Ксане, Родионе, о судебном процессе в Москве. Гена рассказывал о случившемся со всеми подробностями и сам ужасался тому, как много зла испытали все они за такое короткое время.

– Ты знаешь, – говорил он ей задумчиво, – мне иногда кажется, что мы оказались на настоящем разломе, какой бывает только во время войны, хотя войны нет. Даже объяснить не могу правильно. Никогда бы не подумал, что такое могло произойти со мной, да еще в мирном Крыму.

– Так война, Генчик, уже случилась, она совсем близко. И разлом случился. Крым ушел, восток Украины тоже. Мне до сих пор дико, что под Донецком, который я так любила, стреляют, аэропорт разрушен, больницы и морги переполнены, сама освидетельствовала трупы десятками.

– А Родион тут при чем? Он же московский, благополучный.