Для них обоих это была действительно тяжелая зима.

Несмотря на то, что тысячи рук еще не оторвали последнюю календарную страницу месяца и не начали судорожно развешивать над дверьми шершавые венки с крохотными колокольчиками, а погода так и кричала о том, что осень не прошла и по-прежнему одаряла жителей еще одним дождем или ледяной изморосью — они смогли отпустить ноябрь, оставив вместе с ним все то прекрасное, что произошло и в уступающем ему октябре. Оба понимали, что вместе с осенью прошла и их замечательная дружба: закончились мирные разговоры и ночные просмотры фильмов, исчерпали себя пекарни с ароматным кофе и самым вкусным на свете творожным пудингом, который можно было есть целую вечность и говорить о самый глупых вещах на свете, не боясь осуждения, не было больше прежнего доверия и открытости, теплоты и восхитительного имбирного печенья. Все закончилось так внезапно, как покинула этот мир осень, уступая место холодной угрюмой зиме, и им не оставалось ничего другого, кроме смирения и истерзания себя одними и теми же вопросами, которые никто не посмеет произнести вслух.

И все же это был один из лучших октябрей в жизни Рэйчел в самом ужасном году Джека Дауни.

Парень усмехнулся нахлынувшим воспоминаниям и продолжил смотреть в окно, не желая отрывать взгляда от какой-то одному ему видимой точки, пока в кармане пиджака не зажужжал требовательно телефон. Дауни, не глядя, принял вызов и продолжил задумчиво наблюдать. Собеседник немного помолчал и сказал как-то глухо и слишком грубо:

— Привет, Джек. Есть лишняя минута?

— Смотря кто меня спрашивает.

На той стороне провода раздраженно выдохнули, а Джек не смог сдержать победной улыбки. Вывести из себя Роджера Фишера — самая простая задача из всех существующих, а призом за нее будет всего лишь коротая вспышка злости и хмурое выражение лица.

— Не притворяйся, что не узнаешь моего голоса. Давай не будем играть детские игры, хорошо? Обернись.

Парень не шевелился, переводя сонный взгляд с одного спешащего человека в темной куртке на другого, такого же ему незнакомого, и выводил медленными движениями какие-то странные линии на запотевшей части стекла. «Поздно, Фишер. У тебя ничего не выйдет. Думаешь, в этом мире все происходит по одному щелчку пальцев — я увижу тебя, подавленного и сожалеющего, и брошусь в распростертые объятия? Затем мы будем долго-долго о чем-то смеяться, забыв, что не разговаривали почти целый месяц, и за это время стали совсем другими людьми, которые будто встретились после разлуки. Можно даже представить, что ты уезжал на пару недель в Париж со своими родителями и теперь полон новых впечатлений и мыслей, ведь тебе так не терпится поделиться всем увиденным и рассказать каждую самую незначительную мелочь. Мы могли бы тогда засесть у тебя до самой поздней ночи, заварив целое ведро чая; ели бы купленные круассаны с нежнейшей шоколадной начинкой или привезенную из-за границы ореховую пастилу — такой сложно найти в Америке, видимо, подобные капризы воображения позволяют себе только французские кондитеры и никто кроме. И сидели бы так до утра, вовсе забыв о течении времени и вреде большого количества сладкого на ночь, как люди, которым есть о чем поговорить и вместе с тем немного помолчать в компании друг друга. Жаль, что мы больше не друзья, правда?»