Дауни поднял голову, не осознавая, что всю пылкую речь друга слушал, затаив дыхание и внимательно рассматривая носки собственных ботинок.

Прости, но… не все так просто — почти срывалось с языка пушечным выстрелом, но каждый раз удерживалось и проглатывалось подобно самому горькому яду. Парень и вправду хотел признаться, хранил внутри себя эту самую мысль, но каждый раз отступал в нерешительности и неуверенности, обозленный на самого себя и на лучистый взгляд серых глаз, которые, казалось, способны довести до тряски в порыве глухого бреда.

Тебе сложно было бы это понять… — возникало следом, также упрятанное от чужих глаз и бережно скрытое где-то очень далеко в тайных коридорах сердца. И после оправдание разрезало тишину, пронзительное и неестественно грубое:

Ведь ты мне больше не друг. Раньше я бы доверился тебе, правда, но не теперь.

— Нет, Фиш. Я… тебя не вижу.

— Черт возьми, Дауни, я стою прямо перед тобой! — закричал блондин уже ему в лицо, пряча телефон в карман и намереваясь как следует встряхнуть застывшего в молчании Джека, но тот ничего больше не сказал. Смерил «друга» странным взглядом, больше напоминающим сомнительное презрение и отчасти вину, и ушел прочь, больше не оборачиваясь. Роджер мог только проводить его печальными серыми глазами.

«Помнишь, мама, ты говорила, что наша жизнь — удивительная штука, которая (несмотря на все уверения ученых) никогда не впишется в рамки изучаемых в школе законов и формул? Мы тогда вместе вязали шарф из ярко-желтой пряжи в подарок папе, ты сидела на кресле — веселая, светлая, живая; в одной руке — бокал розового вина, который ты медленно, с наслаждением цедила и пробовала маленькими глоточками, говоря мне, что это пыльца самых прекрасных диких цветов. Я устроился у тебя в коленях, счастливый, но сосредоточенный, и ты вдруг стала рассказывать странные вещи. Помнишь ведь? О том, что все мы рождены были птицами, и теперь претерпеваем падения и взлеты, а все для одного — дышать каждый миг свежим горным воздухом, так, чтобы тот дурманил голову и заставлял испуганно сжиматься сердце; жить, ведь это и есть те самые неудачи и мгновения радости, из которых и складывается неровная кардиограмма судьбы каждого человека. И я рассмеялся громко, заметив, что совсем не похож на ту парящую птицу.

Мне страшно признаться в этом, потому придется сказать так, тебе, пока еще одной только силой мыслей. Дело не в птицах и запахе свободы — ты утешала подобными сказками маленького мальчика, умостившегося около тебя и почти заснувшего в тепле ласковых объятий, а теперь он стал другим, но (доверю один маленький секрет) все еще скучает по этим чудным прикосновениям и твоему нежному голосу. Я не могу, понимаешь? Теряюсь в самом себе, не подпускаю никого ближе, чтобы не разрушить вкрапления сохраненного спокойствия. В награду мне достается глухое одиночество, страшное и нисколько уже не волнующее — оно приелось так же быстро, как успевают надоесть даже самые вкусные клубничные вафли на завтрак изо дня в день, и, знаешь…