Хлоя остановилась, переводя дыхание, и отхлебнула из чашки. Слышно было, что ромашковый чай ее вправду успокаивал, потому как предложения с каждой минутой становились все более четкими и связанными, но… Лучше не становилось. Это сродни сумасшедшему, к которому пришли брать интервью городские журналисты и попросили больного принять волшебную пилюлю; разум мгновенно становился чище, глаза светлели, и человек начинал им что-то рассказывать. Сначала о своем детстве, затем о смерти первой и самой любимой собаки, после о том, как он в лихорадочной горячке всадил в незнакомку нож и скрылся, после чего был остановлен полицией и считался помешанным. Иногда о чем-то лучше не спрашивать. Журналисту проще было бы услышать жалкое мычание или ненормальный смех, разочароваться и покинуть здание больницы, вместо того, чтобы дождаться изюминки в свой недельный выпуск — и вот, он его получил. Когда пациент удивленно почесал затылок и на вопрос о причине своего бесчеловечного поступка ответил спокойно: «Почему я ее убил, вы это хотите узнать? Почему Лео прикончил эту красивую дамочку? Не знаю. Наверное, мне захотелось увидеть, как у нее из ребра будет торчать ножик, и она будет смешно бегать. Как курица без головы. Но она не хотела бегать, а только визжала, и у меня заболели уши. Я запретил ей кричать, но она не послушала. Когда убиваешь красивых людей, они перестают быть такими же красивыми, как прежде». После этого интервью бедный журналист еще несколько дней пользовался исключительно общественным транспортом, да и вовсе боялся показаться на сумеречной или ночной улице.
Лучше не спрашивать то, о чем в последствии можешь сильно пожалеть. И Хлоя теперь говорила медленно, но от каждого оброненного слова на душе Джека становилось все более нехорошо, а руки начинали истерично трястись. Ему показалось даже, что он сидит сейчас напротив нее, внимательно слушает — до того убедительным был рассказ — и чувствует, как гладкие стены комнат все еще хранят в себе отголоски того зверского крика посреди ночи.
— Там были люди. Не знаю, как они вдруг оказались под нашими окнами — ворота обычно запирают на ночь, но сегодня, видимо, оставили по случайности без замка. Там было человек пять или шесть, я не успела запомнить, но отчетливо в голове стоит одна картинка. Куча из серых и коричневых пальто и капюшонов; кто-то по-прежнему срывается на крик и бешено озирается по сторонам; другие куда-то звонят (судя по ярким огонькам сотовых телефонов), но в центре этой толпы неестественное пятно. Маленькое такое пятнышко, которое распласталось на сером грязном асфальте и застыло. Я пригляделась, и поняла, что это был человек. Еще спустя минуту тоже заорала, — она кашлянула, сдерживая новый приступ слез, и прибавила таким странным, почти не своим, а как будто испуганным и тонким голосом, — потому что узнала ЕЕ. Это… сложно передать словами, Джек, но когда до меня дошло осознание, первой мыслью оказалась не скорбь или печаль. Я вдруг сравнила мою крошку с куколкой: она лежит там одна, сломанная, с неестественно выгнутыми ногами и переломанными костями спины, моя маленькая, милая пчелка… Родители тут же бросились вниз, все еще не веря своим глазам, а я прошла в ее комнату — подумала, мало ли все это глупая шутка, и Рэй сейчас сладко спит в своей кровати. Более того, я настолько поверила в эту странную выдумку, что разворошила одеяло и даже заглянула в шкаф, ведь она может там спрятаться ото всех, а мы… ищем ее… и никак найти не можем… А потом я увидела записку — наверное, она предназначалась для нас всех, но я так и не смогла прочитать дальше первых строчек.