— Мне… прийти к тебе завтра? — полушепотом спросил парень, задыхаясь от тяжести в груди, но пытаясь сохранить остатки здравого ума и рассудительности. — Сейчас мне вряд ли удастся, думаю, сама понимаешь, но утром… Я могу сразу же прийти, или приходи ты, как тебе захочется.

— Нет, что ты, сейчас уже поздно… Хотя я все равно теперь не усну… Буду ждать, пока вернутся родители, и завтра мы решим, что делать дальше. Но, Джек, могу я… попросить тебя поговорить со мной еще немного, хотя бы пять минуток, если тебе не сложно. Я понимаю, что звучит это глупо…

— Ничего, — оборвал Дауни в ту же минуту, стоило ей начать свои оправдания. — Конечно, я буду здесь. Столько, сколько потребуется. И я… к сожалению, я тебя понимаю, Хлоя. Из моей жизни ушло уже два прекрасных человека.

Дауни не стал бросать трубку, несмотря на то, что время давно убежало за четыре часа утра, и единственное, что ему сейчас хотелось больше всего на свете — забыться долгим, быть может даже бесконечным сном, прогнать из головы все события этой ночи и проснуться только к обеду, спокойным и ни о чем не подозревающим человеком. Однако, парень тут же отбросил пришедшую к нему идею и продолжил разговор, отвечая тихо-тихо на громкие вскрики и иногда даже истеричный смех.

Они старались говорить обо всем, что только хорошего может прийти на ум. Вспоминали забавные случаи из детства, удивляясь собственной глупости и наивности; Хлоя поделилась секретом особого чая из еловых игл, который, по давним рассказам мамы, каждый день пила прабабушка и смогла дожить до сотни с лишком лет; Джек, в свою очередь, открыл девушке рецепт чудеснейшей пиццы с самой нежной и хрустящей сырной корочкой… Они старались говорить непрерывно, только бы не умолкал звук человеческого голоса, а ежесекундно заполнял опустевший сосуд потрескавшегося сердца — и Дауни отложил в сторону телефон только в седьмом часу, измотанный внешне и внутренне. Прикрыл окно, вернулся в кровать и долго-долго сидел, уткнувшись лицом в сложенные в замок руки и пытаясь собрать путаницу в сознании.

«Почему-то ОН всегда забирает самых лучших людей», — подумалось вдруг парню, и тот даже позволил себе короткую грустную улыбку. «Может, поэтому они и лучшие. Но я с ним не согласен, и сказал бы ему это в лицо, если бы только мог увидеть хоть одним глазом. Сказал бы все, о чем думаю на самом деле: что эти самые «лучшие», вероятно, являются кусочками вечно пылающих солнц для других, обыкновенных и ничем не примечательных; однако, когда из их жизни исчезает волшебный свет, пропадают яркие огненные лучи, они, полные гнева и отчаяния, взбираются на какой-нибудь крутой склон или скалистую вершину и кричат в бессердечное небо: «Почему? Почему они, а не мы? Неужели это правильно — убивать чужое счастье, чужое солнце, отнимая чужую жизнь?» И в ответ они получат только смиренное молчание, а после спрыгнут с этого чертового обрыва с темную пропасть назло своему Богу, и так десятки останутся без своих солнц, затем тысячи и миллиарды — весь мир разом потухнет, несчастный и ничтожный. Больше не будет света. Кажется, и мое солнце сегодня погасло».