Робертсон снова зарыдала; и все же ромашковый чай производил на нее какое-то странное действие, а потому некогда страшные и истеричные вопли теперь звучали жалко и вымученно. Словно кто-то нажал на резиновую игрушку, и после пронзительно оглушающего писка она теперь со слабым сипением выпускает из себя клочки воздуха. Джеку было одновременно жалко девушку, но вместе с тем его сердце слишком переполняли собственные волнения, чтобы размышлять о чьих-нибудь еще; он думал и в то же время так сильно боялся думать — ему казалось, что любая мысль теперь его попросту уничтожит, сломает, и он тоже зарыдает вслух, что будет ужасной ошибкой…
— И… что ты собираешься теперь делать? — шепотом спросил Джек, мигом вспоминая о сопящих в соседней комнате людях, которых ни в коем случае разбудить нельзя, да они и не поймут, даже если он сделает попытку рассказать о своем горе. Им-то плевать, всем, всему миру плевать на маленькое рыжеволосое существо, которое осталось потерянным без поддержки, любви и заботливого тепла — и вот теперь оно разбито на осколки, которые тщетно пытаются склеить люди в белых халатах. Смазывают места скола волшебной пастой (которая, наверное, пахнет клубникой), и один кусочек пристает к другому, однако, магия так не работает; кукла пустая, мертвая, грустная; это всего-навсего оболочка, а душа рассыпалась на асфальте тысячей невидимых искр, тут же утонувших в серой грязи. Но никто не заметил, не попытался собрать бережно в руку и разглядеть поближе. Всех беспокоил только разбитый фарфор, потому что прочее глупости — кому нужна сломанная игрушка?
Парень вдруг представил эту картину наяву, так, как она, быть может, на самом деле существовала в действительности — услужливое воображение выудило из пропитанной пылью и солнечным светом кладовой новый молочного цвета холст, поместило в крепления деревянного мольберта… и вот чужая рука ловко выводит линии, а парень чувствует, как с каждым новым штрихом внутри него что-то рушится.