Девочка походит к самому краю, смотрит вниз, зная, что у нее может закружиться голова от такой высоты, но не делает ни шагу назад, а только вглядывается: как горят одинокие фонари на центральных улицах города, а на длинных дорогах-змеях изредка мелькают красные и желтые огоньки запоздалых автомобилей… Она вглядывается в единичные пятнышки света, являющие собой чьи-то окна, где люди еще не успели спокойно уснуть, и говорит вслух (все равно никто уже не услышит):

— Это плохая ночь — поверьте, будут и лучше. Она некрасивая. Совсем нет звезд. Хотя, может, это и хорошо — иначе мне стало бы жаль оставлять их прекрасное сияние.

Глупышка не сдерживает короткий смешок и оборачивается назад, ожидая, что вот-вот крышка люка откроется еще раз, и наружу покажутся лица ее преследователей. Она будто бы даже вздрагивает, стоит только представить расстроенное лицо папы или мамино испуганное выражение, и дышит часто-часто, словно сейчас ее снова утащат сильные руки вниз, в серую сущность дома, и это последний шанс подышать ночной свободой… И ветер даже стал, кажется, слаще; губы покрываются коркой, а за ними зубы стучат друг об дружку, потому что девочка накинула на плечи легкое пальто — большего сделать она не успела, схватив первую попавшуюся под руку вещь, и теперь стояла, обдуваемая со всех четырех сторон холодом, прямо на остром краю крыши. Наверное, крошка посмотрела еще раз вниз, затем на окна, после задержала особенно долгий и задумчивый взгляд на блеклом кружочке луны… и спрыгнула.